Чтение онлайн

Мало того: социология основана на идее солидарности последовательных человеческих поколений; она установила прочную связь между прогрессом и порядком; она требует, чтобы в наследии прошлого разрушалось и замещалось новым только то, что решительно враждебно позитивному духу, и наоборот, религиозно сохранялось все то, что прокладывает дорогу к высшему состоянию

Если раньше Огюст Конт между наукой и политикой нашел место для философии, то теперь решительно ничто не мешает ему поместить религию между философией и политикой.

Толчок к этому шагу дала романтическая любовь Огюста Конта к Клотильде де Во, — факт этот не подлежит сомнению. Но нет никакой необходимости приписывать этому обстоятельству то исключительное значение, которое многие ему придают.

Ничтожество предмета любви, чрезвычайно аффективный темперамент Огюста Конта заставляют рассматривать инцидент с Клотильдой де Во, как совершенно случайный. Жизнь чувства, подавленная, быть может, той интенсивной умственной работой, которой предавался философ между 1826 м и 1842 м годами, разгорелась в 1845 году под влиянием ничтожного обстоятельства. Вопрос состоит в том, чтобы установить, какое философское приобретение извлек Конт из этого весьма не философского инцидента. Исследование исторического происхождение идей забавляет любознательность ученого-специалиста, но для определение ценности идей оно оказывается обыкновенно сравнительно бесплодным. Разве, например, теорема геометрии становится менее истинной от того, что она впервые была доказана сумасшедшим?

Надо помнить, что Конт не является чистым интеллектуалистом или апостолом науки: он позитивист. И, как позитивист, он признает лишь реальное и полезное, но зато и не отвергает ничего, обладающего обоими этими свойствами. Он нашел, что феномен религии есть в этом смысле позитивное данное. Религиозный инстинкт присущ человеку в такой же степени, как способность к восприятию и мышлению. Достаточно убедительным проявлением этого инстинкта является уже любовь; ибо она сама по себе стремится породить обожание и культ.

Может ли быть религиозное чувство рационально связано с интеллектуальным синтезом познаний, как этого требует общая идея позитивизма?

Необходимо отметить, что и по завершении интеллектуального синтеза остается существенный пробел, раз мы стремимся достигнуть не только теоретической возможности социологии, как науки, но и практического осуществление нормального общества. Для существование общества необходимо, чтобы у отдельных индивидуумов альтруизм господствовал над эгоизмом. Но разум сам по себе не в состоянии достигнуть этого результата. С другой стороны чувство в том виде, как оно заложено в нас природой, не только равнодушно к порядку, но и прямо таки анархично. Чувства подобно идеям должны быть систематизированы. И если верно, что для систематизации идей необходимо воспроизвести их в мысли, то еще с большим основанием можем мы утверждать, что для систематизации чувств необходимо их пережить.

Религия, в позитивистском смысле этого слова, несомненно в состоянии заполнить ту пустоту, которую оставляет здесь философия.

Позитивизм исходит из конкретного: человек должен прежде всего иметь определенное чувство. Позитивизм достигает обобщений путем расширение и приспособления, восходя постепенно от реальностей, сравнительно простых, к реальностям, более сложным. но всегда конкретным. Подобным же образом человек должен распространить на свою семью, на родину на человечество ту любовь, которая раз возгорелась в нем на почве естественного и в то же время морального отношение между мужчиной и женщиной, при чем чувство его будет все более и более облагораживаться, ничего однако не теряя в своей реальности. Имея в виду определенную цель, позитивизм приспособляет и организует средства. Вот почему им принимается религия Человечества, которая в состоянии дисциплинировать чувства, позволяя в то же время человечеству удержать из старых религий многие реальные и полезные стороны; лишь предварительно, пока мы еще не имели надежного критерия для того, чтобы отличить добро от зла в области традиционных религий, мы должны были отвергнуть их положительное содержание на ряду с пустыми теологическими теориями.

Вот тот путь, каким мало-помалу складывается религиозная систематизация, аналогичная систематизации философской. Правда, Конт не перестает связывать эту систематизацию со своим культом Клотильды де Во. Ей приписывает он честь довершение системы.

„Тебе одной, моя Клотильда, обязан я запоздалым, но решительным расцветом нежнейших человеческих чувств в течение последнего несравненного года. Святая близость, отеческая и в то же время братская, соответствующая нашим праведным взаимным отношениям, позволила мне оценить в тебе среди всех других очарований твоей личности это поразительное сочетание нежности и благородства, которое в такой степени, быть может, никогда еще не встречалось ни в одном сердце„Близкое знакомство с таким совершенством должно было, даже помимо моей воли, усилить во мне то систематическое стремление к всеобщему совершенствованию, в котором оба мы видим цель человеческой жизни, как общественной, так и личной… Мы оба оцениваем по достоинству эту прекрасную гармонию между двумя согласованными между собой, но самостоятельными задачами: стремлением выработать научным путем деятельные мужские убеждения, и стремлением развить эстетическим путем глубокие женские чувства. Из этих двух служений, равно необходимых, ни одно не претендует на главенство над другим“… 10) Предвидя ограниченного критика, который упрекнет его за длину этого своеобразного посвящения, он пишет: „Все мыслители, умеющие ценить воздействие симпатических чувств на ум, найдут, что не напрасно потрачено время, употребленное на то, чтобы воспроизвести и оживить столь чистые движение души“.

Такова была любовь Огюста Конта к Клотильде: он включил ее в свой синтез.

Что касается восстановление фетишизма, то оно объясняется стремлением к реализации, все более и более доминирующим у Конта. Воображение также есть реальность, и реальность могущественная. Позитивизм, девиз которого — сохранять путем приспособления, должен не отбрасывать воображение, а утилизировать его. Нужно только, чтобы оно не разрушало работы разума, чтобы фикции его не принимались за истины. Так, Платоновский рационализм допускал миф в качестве помощника философии в практической области.

Нельзя, впрочем, отрицать того, что Конт скользит здесь по наклонной плоскости. Позитивизм покоится на двойном принципе: реальности и пользе. Он тем совершеннее, чем строже удается ему поддерживать равновесие между обоими этими принципами. Между тем развитие Конта шло, по-видимому, таким путем, что сначала он подчинял полезное реальному, а затем мало-помалу стал подчинять реальное полезному. Эволюция эта отнюдь не является случайной, ибо уже с самого начала намерение Огюста Конта заключалось в том, чтобы изучать реальное лишь с целью его утилизировать. Но без сомнение точное определение и полезного, и реального, и их взаимоотношение представляет значительные трудности, на что Конт не обратил достаточного внимания.

Какова же ценность этой доктрины? Какое поучение можем мы из нее извлечь?

Позитивизм Конта можно определить, как синтез науки и религии, осуществленный посредством понятия „человечество“. Наука, связанная с потребностями человека, приводит к религии, которая одна только может обеспечить реализацию тех целей, средства для которых доставляет наука. С другой стороны, найдя в самом человечестве достойный объект для своего культа, религия совершает свое дело, не выходя за пределы реального мира, в которых вращается и наука.

Может ли разум удовлетвориться таким синтезом?

Неоднократно уже было отмечено, что наука в этой системе чрезвычайно стеснена. Мало того, что ей воспрещается предаваться исследованиям, социальная полезность которых не достаточно очевидна, мало того, что ей предписывается заботиться о точности своих выводов лишь постольку, поскольку это нужно для практической жизни, — ей навязываются произвольные гипотезы, фикции воображения, раз она сама собою не в силах найти дорогу к позитивизму. Конт считает возможным определить логику следующим образом: нормальное стечение чувств, образов и знаков, предназначенное для того, чтобы пробудить в нас понятия, соответствующие нашим моральным, умственным и физическим потребностям. Наука свободная и независимая все более и более заподазривается, трактуется, как враг. Наука стремится к специализации, к раздроблению, она, значит, по самому существу своему анархична, ее бесплодная любознательность, эта похотливость разума, ее невыносимая заносчивость должны быть подчинены чувству. Изумительные эксцессы подобного рода становятся понятными, если обратить внимание на то, что служители науки всегда стремились познавать вещи так, как они существуют, а не так, как нам хотелось бы, чтобы они существовали, стремились следовательно очистить вещи, насколько это возможно, от того человеческого характера, который прежде всего хочет приписать им Огюст Конт.

Религия в контизме не менее стеснена, чем наука. Тщетно восстановляется она, как во времена схоластики, в своих сюзеренных правах над философией: она не может ни подавить, ни удовлетворить то скрытое стремление, которому она подчинена.

Религия должна сохранить во всей полноте дорогие сердцу человеческому чувства: любовь к Богу, — основание любви к людям, — и веру в бессмертие, — залог общение с умершими. И Конт все сильнее и сильнее настаивает на реальности и ценности внеразумных или субъективных элементов нашей природы. Разве чувство не факт? разве воображение не такая же часть души человеческой, как чувства или разум? Что более несомненно, чем инстинкт, в особенности инстинкт религиозный — эта коренная основа нашего бытия?