Чтение онлайн

Андрей погрузился в свой ежедневник.

– Что ты там смотришь? Мы же разговариваем!

– Выбираю время, когда пойду к ним.

Ах, так?! Все это время он был как сейсмически устойчивый объект – вокруг все трясется, а он стоит (кто передавал мне через Илью «нужно переждать, не сходи с ума, успокойся, всему свое время»!), – а сейчас пришло время, сейчас он найдет для них время, – и с разбега бросится к ним в лапы!..

Почему-то мои прекрасные друзья в этой истории расцвели, как цветы, проявили свои лучшие свойства, особенно Алена, особенно Никита, особенно Илья, особенно Хомяк… а мы с Андреем – свои худшие свойства: он упрямство и я упрямство.

…– Малыш, успокойся…

Я бормотала, как шаман: «Если с тобой что-нибудь случится, я умру, подумай обо мне, подумай обо мне, подумай обо мне», но Андрей не верил, что я умру (сколько раз я говорила просто слова, например «я так хочу на Таити, просто умираю!»).

– Меня и так измучили, а ты хочешь меня домучить?! Я правда больше не вытерплю.

– Сколько нужно, столько и вытерпишь. Разговор окончен. Сделаю так, как считаю нужным. Пойду и сам разберусь. А ты не лезь не в свое дело! Ты ничего не понимаешь в реальной жизни, пиши книжки и не лезь не в свое дело!

В принципе, это обычная динамика решения спорных вопросов: он ласков и убеждает – я настаиваю – он злится и уступает, – у каждого из нас привычная стратегия поведения, иначе как нам договориться? Андрей уже злится, значит, вот-вот уступит, на это точно указывает фраза «разговор окончен»…Не буду сейчас спорить с ним по поводу «сколько нужно, столько и вытерпишь», но я не согласна: человек может быть жив-здоров, но это не означает, что он жив-психологически здоров. В процессе вытерпливания у него развиваются фобии и неврозы. У меня, к примеру, развивается невроз навязчивых состояний: все это время я думаю, выключен ли телефон официантки.

Поймала его взгляд: он с удивлением смотрел, как я хромаю, в валенках и платке, как старушка. И я, как актриса второго плана, попавшая вдруг под свет рампы, захромала еще сильней, сморщилась, схватилась за сердце, как будто пытаясь скрыть боль (кто-то во мне лживо стонал, держась за сердце, а кто-то с тихим отчаянием твердил «я больше не могу», отчаяние было настоящее, да и притворная боль в сердце была не совсем притворная, немного преувеличенная)… прихромала обратно с пепельницей и упала кульком на стул, бледная как смерть, то есть я надеюсь, что побледнела. Натянула на голову платок, как будто меня знобит.

– Не обращай внимания… Сердце. Все время болит. Но ничего…Очень больно… Не расстраивайся, ты ведь знаешь, что у меня плохая наследственность по папе. Но у женщин редко бывают инфаркты… хотя, конечно, бывают. Можешь достать у меня в сумке таблетки?… Нет никаких таблеток? Странно, я теперь все время ношу с собой лекарство…

– Какое лекарство? Что тебе выписали?

– Лекарство.

Андрей смотрел недоверчиво, с сомнением. Он привык к тому, что я веселюсь, разыгрываю сцены, – что мне вообще нельзя верить. И сейчас он, конечно, в затруднительном положении: думает «неужели она даже сейчас врет, не может быть…». Подозревает, что я даже сейчас играю. Переживает за мое больное сердце, но не очень.

…В этом пустом ночном кафе с запахом тряпки, где мы перебрасывались грязными словами – «арест» и прочими, бесконечно глупо было думать о любви, будто мне больше не о чем думать. Но я вдруг подумала о любви, очень трезво и без печали: любви больше нет. С возрастом люди становятся больше родственниками, чем влюбленными (я никогда не думала, что это может быть про нас), но пришла пора признать, что и про нас тоже. Пришла пора думать «нам и так несказанно повезло, что любовь была».

…– Скажи мне, только не задумывайся, скажи мне сразу – твоя любовь ко мне была особенная? Я имею в виду раньше, тогда?

Туманный вопрос, но мы оба знали, что я имею в виду, – раньше, тогда. Я ожидала увидеть выражение лица, намекающее на бесконечную глупость разговора «про любовь» в пустом ночном кафе с запахом тряпки, где звучат слова «арест» и прочие… В лучшем случае я ожидала услышать «хм…», что означало бы: да, его любовь ко мне была особенная.

– Она и сейчас особенная, – сказал Андрей.

О-о!.. О-о. Она и сейчас. Особенная.

И я тут же начала подсчитывать дивиденды: раз так, что я могу за это получить? Раз уж он любит меня как тогда, я хочу, чтобы он пожалел меня, внял голосу разума и не бросался в пасть к льву.

– Нет, – сказал Андрей, – нет. Это дело принципа. Для меня это дело принципа.

Ну, и я задала вечный вопрос: «Что тебе дороже, принципы или я?» По его лицу, особенно по злобно выдвинутому подбородку поняла, что ему дороже принципы.

…Я вдруг очень устала. Как бывает после яркого мгновенного счастья: в тебе все сверкает, поет и пляшет, ходит ходуном, и вдруг – раз, и погасли огни, и счастье пш-ш, выходит из тебя, как воздух из проколотого шарика, и остаешься пустым, без счастья. Я устала, как будто наконец-то стала взрослой и сразу же старой, – устала, устала! Устала играть, устала быть влюбленной, видеть мирв цветах и оборках, думать, что диван под пледом – волшебный парусник, и можно поднимать плед, как паруса, – нет, это не парусник, а старый диван в зацепках и пятнах. Мы взрослые, немолодые люди, и это тупая жизнь, и я сижу некрасивой раскорячкой с распущенным лицом, сижу – знаю жизнь. Я УСТАЛА, ВСЕ.

– Смотри, – я сняла платок, – видишь? Я седая. Не мучай меня больше, ты помнишь, сколько мне лет? Если ты пойдешь к ним и случится что-то плохое, я уже не вытерплю… Мне сорок пять, и я седая. Видишь?

Это был сильный ход – снять платок и продемонстрировать седину. Для других людей нет, но для нас это был самый сильный ход из всех возможных: Андрей знает, что я все время играю, он никогда не видел, как я не играю. Сказать, что Андрей растерялся или удивился, словно Людоед на его глазах обернулся мышкой, – ничего не сказать. Он испугался, он очень испугался, – как со мной жить, если я вдруг стала не я?…В кафе темно. Когда все это закончится – должны же мы когда-нибудь с этим справиться, – я скажу Андрею, что показала ему ярко-золотую прядь для радости жизни (и прибавила себе два года, потому что «сорок пять» звучит более драматично, чем «сорок три»).

– Хорошо. Ладно. Я понял. Я сделаю, как ты хочешь. Радуйся, что ты своим шантажом можешь сделать со мной, что хочешь. Р-р-р.

Рычит, сердится на меня за то, что я его победила.

Проснулась официантка, увидев, что мы сидим друг напротив друга с пустыми чашками, зевнула: «Вот странные люди, ночь просто так проводят».

А мы не просто так проводим, у нас тут театр. По форме романтическая комедия, по сути беспросветный ужас.

Официантка подошла к нам, взглянув на Андрея, подобралась (он гипнотически действует на простых женщин, а может быть, они просто не скрывают), заиграла глазами, сказала «яичницу могу сделать», с неприязнью соперницы взглянула на меня и удивилась – что это за чучело в платке рядом с таким красавцем?… Не знает, что павловопосадские платки всегда в тренде.

– Съешь яичницу, – сказала я.

– Нет. Р-р-р, – страшным голосом сказал Андрей, все еще сердится на меня за то, что я его победила, то есть мое здравомыслие победило его тупое упрямство, что я могу сделать с ним, что хочу.

Официантка кивнула, пошла делать яичницу. Все женщины знают, что «нет» бывают разные, чем страшней «нет», тем больше «да».

…Андрей мрачно доел яичницу, мрачно поднялся, мрачно сказал «ну что, расходимся?», мрачно ушел. Я посидела еще пару минут и бросилась за ним. Догнала на Пяти углах, закрыла сзади глаза руками, он вздрогнул, закричал «что случилось?!», у него было такое лицо, не испуганное, нет… у него было лицо человека, который не знает, что случится в любую минуту. Кажется, он не железный. Кажется, у него есть нервы…Ужасно жалко его – я-то просто мучаюсь, а ему все это оскорбительно. Я сказала, пусть найдет в своем ежедневнике время (лучше сегодня, сейчас!), – потому что ожидания я не вынесу.