Чтение онлайн

Эскалация террора привела к явной «психопатологии» новой власти, террор полностью девальвировал идейную подкладку революции, в нее перестали верить, ее стали просто бояться [346] . Страх вновь стал движущей силой крутой ломки российской жизни и он же лег в основу веры людей в «светлое будущее». Страх к тому же оказался простым и надежным инструментом «приручения» интеллигенции, обеспечившим быструю мутацию русской интеллигенции в интеллигенцию советскую – послушную, со всем согласную, не сомневающуюся и не комплексующую. Когда же в середине 20-х годов основная волна террора схлынула, то нетронутая интеллигенция уже вполне искренне поверила в коммунистические идеалы, находя их в чем-то даже сродни христианским.

Но террор – лишь одна проекция гражданской войны, другая, не менее страшная – голод. “Ужас стал бытом, – записывает 31 января 1918 г. Г.А. Князев, – грядет и еще один страшный гость – мор… Все злы, как черти” [347] . В декабре 1918 г. нормы выдачи хлеба в Петрограде достигли минимума, а под новый 1919 год жители города вместо хлеба получили овес.

1919 год М.И. Цветаева назвала “самым чумным, самым черным, самым смертным из всех тех годов” [348] . Ввели так называемый “классовый паек”, по которому рабочие, имевшие паек первой категории, получали не более полуфунта хлеба в день (200 г). С наступлением зимы во многих домах лопнули водопроводные трубы, вышла из строя канализация. В конце 1919 года на Петроград обрушилась эпидемия тифа. “Тихо, тихо так в Петрограде. Поистине – мертвый город” [349] .

Во время этой жути 12 января 1919 г. К.И. Чуковский по-бывал у М. Горького в его квартире на Кронверкском проспекте. Застал писателя за завтраком: “Он ел яичницу – не хотите ли? Стакан молока? Хлеба с маслом?” [350] . Прошел год. В январе 1920 г. Горький красочно описал свою встречу с Луначарским: “Сме-шно Луначарский рассказывал, как в Москве мальчики товарища съели. Зарезали и съели” [351] .

А что же ученые, оставшиеся в Петрограде «переживать» большевиков и одновременно давшие согласие на сотрудничество с ними? 25 сентября 1918 г. президент Академии наук А.П. Карпинский и ее непременный секретарь С.Ф. Ольденбург направляют в Наркомпрос обстоятельное письмо. В нем они указывают, что “в настоящее время люди умственного труда находятся в особо тяжелом положении,… что в их среде наблюдаются, по заключению врачей, особо сильное физическое истощение и ряды их тают с чрезвычайной быстротой, вследствие болезней, многочисленных смертей и отъездов за границу” [352] . Руководство Академии просило: освободить ученых от принудительных работ, не «уплотнять» их квартиры, перевести работников умственного труда в высшие категории по снабжению продуктами питания.

4 октября 1919 года на общем собрании Академии с боль-шой речью выступил И.П. Павлов. Он прямо заявил, что если “новой власти” наплевать на науку, то он уедет туда, где ценят его работу. Перефразируя Достоевского, можно сказать, что для Павлова наука была выше России. 11 июня 1920 г. Павлов обратился в Совнарком с просьбой “о свободе оставления России” [353] . Вожди занервничали. Уже 25 июня Ленин пишет Г.Е. Зиновьеву «откровенное» письмо, давая понять своему петроградскому наместнику, что отпустить Павлова “вряд ли целесообразно”, но и удержать его силой будет непросто, ибо “ученый этот представляет такую большую культурную ценность”, что без международного скандала при запрете на его отъезд никак не обойтись. И Ленин дает Зиновьеву поразительное указание: предоставить Павлову, “в виду исключения… сверхнормативный паек и вообще позаботиться о более или менее комфортабельной для него обстановке не в пример прочим”(Курсив мой. – С.Р.) [354] . 24 января 1921 г. вышло известное постановление СНК «Об условиях, обеспечивающих научную работу академика И.П. Павлова и его сотрудников».

В чем, собственно говоря, необычность этой акции? В том, что Ленину был глубоко безразличен и сам Павлов и его физиология. Но он решил использовать его учение в своих, сугубо пропагандистских целях. Дело в том, что учение Павлова о высшей нервной деятельности было сугубо материалистическим и его можно было легко связать с марксизмом, показав всем «неверующим», что марксизм верно акцентировал внимание на социальной детерминации поведения человека, а потому вывод Маркса о возможности воспитания «нового» человека надежно подкрепляется теорией самого уважаемого в мире физиолога. А раз мир признал его учение, признает и общественно – политическую систему, опирающуюся, как видим, на то же учение [355] . В том и состояла истинная подоплека отеческой заботы Ленина об академике И.П. Павлове.

Но И.П. Павловым русская наука не ограничивалась. Ученые продолжали бомбить Наркомпрос и СНК прошениями о помощи, те выделяли кое-что, но такой помощи было достаточно лишь для того, чтобы с трудом поддерживать тающие силы. Чаще же и это не удавалось. 9 мая 1918 года В.И. Вернадский отметил в своем дневнике, что академик Н.И. Андрусов (геолог) “не может работать, только и думает о том, как бы раздобыть кусочек черного хлеба” [356] .

Пора было налаживать централизованное снабжение ученых хотя бы минимумом пропитания. Большую помощь руководству Академии наук в «пробивании» этой идеи оказал М. Горький: “Говорил я сегодня (14 ноября 1919 г. – С.Р.) с Лениным по телефону по поводу декрета об ученых. Хохочет. Этот человек всегда хохочет” [357] .

Так, хохоча, Ленин 23 декабря 1919 года подписал декрет о создании Центральной комиссии по улучшению быта ученых (ЦеКУБУ), а 13 января 1920 г. в «Петроградской правде» было опубликовано постановление об учреждении ее Петроградского отделения во главе с Горьким. С 17 мая для научных работников Петрограда выделили 2000 пайков.

13 марта 1920 г. Г.А. Князев записывает в дневнике: “Ученым дали паек. Ссор не оберешься. Кость кинута, кругом грызня. Не далеко ушли от песьих привычек” [358] . Однако и пайки мало что изменили, тем более получались они учеными крайне нерегулярно. Выдавали их в Аничковом дворце, и старцы, с трудом передвигая ноги, с тележками и санками, должны были тащиться туда через весь город.

22 ноября 1920 г. очередная записка «О катастрофиче-ском положении научной работы в России» за подписью А.П. Карпинского и других академиков уходит в Совнарком: “… Те громадные жертвы, которые уже принесены за эти годы и крупнейшими мирового значения учеными силами и рядовыми работниками, жертвы, не имеющие себе равных в истории науки, громко говорят миру о том, как русские ученые поняли свою обязанность перед народом и страною, но жертвы имеют смысл и оправдание лишь тогда, когда они приносят пользу и помогают делу… Ясно, что если одни из русских ученых погибнут в России жертвой ненормальных условий, то другие последуют примеру сотен своих товарищей, работающих и теперь плодотворно на мировую науку за пределами России” [359] .

Прошел год. Ничего не изменилось к лучшему. 4 ноября 1921 г. Л.Д. Троцкий сообщает Ленину, что “ученым нашим действительно грозит вымирание под флагом «нового курса»… Если перемрут, придется долго восстанавливать «преемствен- ность»“ [360] .

Таковы были первые шаги русской науки на пути строительства социализма. Понятно, что социализм могла строить только советская наука – принципиально иное новообразование, со своими «особостями», и большевики задачу трансформации русской науки в науку советскую решили довольно быстро. Избранный ими метод был традиционно российским: физический террор вкупе с идеологическим оскоплением интеллекта посеял в научной интеллигенции вполне осознаваемый ими страх и привел в итоге к единомыслию и послушанию [361] .

Большевики, однако, не только стращали, иногда они поощряли полезные для них инициативы ученых. Одна из них явилась гипертрофированным осуществлением еще дореволюционной мечты многих из них: иметь свой собственный институт, чтобы развивать вместе с учениками мучившие их проблемы. Процесс этот начал воплощаться в жизнь уже в годы гражданской войны, когда с Российской Академией наук произошло невиданное: живые люди, члены Академии с “поразительной быстротой” вымирали, а сама Академия, как структурно – административная единица, активно распухала – в ней, как грибы после дождя, стали появляться научно – исследовательские институты и Академия из рядового научно – организующего центра на глазах трансформировалась в «систему научных учреждений». Понятно, что советская власть хотела пустить корни и как бы естественно прорасти уже в интеллектуальной сфере, а амбиции академиков только помогали этому процессу.

… К 1917 году в штате Академии наук было всего около 220 сотрудников и 37 действительных членов (академиков). Изменение персонального состава Академии за годы гражданской войны мы покажем – для краткости – в виде таблицы. (См. С. 160. В нее не включены данные о членах-корреспондентах и почетных академиках).

Помимо уже отмеченного, гражданская война привела к безработице, невероятному росту чиновничества и резкому увеличению численности научных учреждений Академии наук. “Все люди какие-то озверевшие, – пишет Г.А. Князев 7 июля 1918 г. – Словно зачумленные… Взяточничество всюду… Все измучи- лись” [362] . Когда экономическую систему вынудили функционировать в противоестественных условиях, то единственное, что ос-тавалось делать, – это непрерывно реорганизовывать управление экономикой, что приводило к единственному результату: не контролируемому росту чиновничества. Уже к 1920 г. около 40% трудоспособного населения страны не работало, а «служило», тогда как в 1910 году чиновничество составляло всего 10% [363] . Началась эпоха «Главкизма»: к лету 1920 г. экономикой дирижировали уже около 50 главков [364] – Главторф, Главкожа, Главруда,…, Главнаука.