Чтение онлайн

Мое монашеское обучение было разработано так, чтобы противодействовать омрачениям, свойственным миру богов. Монастыри, в которых я вырос, довольно аскетичны, в них нет никаких удобств, с которыми ассоциируется современный мир, – ни горячей воды, ни отопления, набор продуктов ограничен. И хотя эта жизнь была далека от мира удовольствия и комфорта, она также оградила меня от многих проблем, с которыми сталкиваются обычные люди. Я ничего не знал о голоде, кастовых предрассудках или о расизме. Я не жил на территории, охваченной войной, или там, где правление основано на терроре. Не сталкивался с задачами, которые стоят перед множеством людей в современном мире, – мне даже не надо было покидать дом ради учебы или работы. Мне никогда не приходилась искать себе квартиру, не нужно было беспокоиться об оплате счетов или о покупке машины. Многие люди работают и в то же время растят детей. У меня никогда не было таких обязанностей. Некоторые из моих знакомых разведены и живут отдельно от детей, и одно это – причина грусти и напряжения. Другие борются с алкогольной или наркотической зависимостью либо столкнулись с финансовым неблагополучием или разладом в семье. Все это – обычные трудности современной жизни, и я знал о них только через людей, которых встречал на своих учениях в разных уголках мира. Благодаря моей роли и статусу обо всех моих нуждах всегда заботились другие.

В детстве я был слабым и застенчивым, а по характеру – покладистым и вежливым. Мне хотелось быть крепким, как мой брат-экстраверт Цокньи Ринпоче, но по сравнению с ним я выглядел тщедушным и немного жалким. Мое телосложение и манера держаться, вероятно, наводили на мысль, что я не выживу без дополнительных мер предосторожности, и поэтому меня всегда опекали больше, чем это на самом деле было необходимо. Однажды моя мать, я и монах-помощник поехали на автобусе из Самагауна – нашей деревни в Нубри – в Горкху, административный центр нашего района. Мне нужно было поставить печать в паспортном столе для предстоящей поездки в Тибет. Моя мать знала сотрудника в этом офисе и надеялась, что, если сама придет туда, это ускорит процесс. Когда мы приехали в Горкху, она отвела меня в ресторан, заказала еду и велела ждать там, пока она и сопровождающий нас монах не вернутся. Полчаса спустя монах пришел убедиться, что мне принесли еду. Он объяснил, что моя мать встречается с чиновником, и ему надо вернуться к ней, а мне следует дальше ждать в ресторане. Спустя какое-то время мне стало скучно, и я вышел на улицу. Потом пошел в это административное здание и нашел мать. Она встревожилась, увидев меня: «Что случилось? Почему ты ходишь один?» Потом она отругала сопровождавшего нас монаха: «Почему ты позволил Ринпоче ходить одному?» Я рассказываю об этом потому, что мне тогда было не семь лет. Мне было семнадцать.

Для того чтобы прорваться сквозь свои укорененные шаблоны, мне нужно было предпринять что-то экстремальное. Чтобы столкнуться со старыми привычками и изменить их, мы можем намеренно менять какой-нибудь из своих шаблонов поведения, по крайней мере на ограниченное время. Если мы обычно берем чашку правой рукой, то теперь начинаем делать это левой. Или даем себе обещание не проверять свои электронные устройства чаще, чем раз в час. Или на одну неделю решаем не превышать скорость во время вождения. Я сам не вожу, но мне говорили, что такое обещание довольно трудно выполнить. Все, что вмешивается в процесс бездумного повторения, может работать как звонок-напоминание и служить противоядием против автоматического поведения и навязчивых мыслей. Чтобы сохранять любопытство и гибкость, нам важно обнаружить свои пределы и потом растянуть их немного дальше. С точки зрения образа жизни я, несомненно, очень сильно растягивал свои границы, отправившись в странствующий ретрит. Но поскольку я обрел некоторую уверенность в работе с умом и преодолел серьезные панические атаки, случавшиеся со мной в детстве, я покидал Тергар с верой в свою способность справиться с любыми препятствиями. Так я оказался в этом поезде, посреди ночи, совсем один.

Наропа наверняка чувствовал уверенность, покидая свой монастырь. Я убежден в этом. Интересно, взял ли он с собой какие-то деньги? Сейчас руины университета Наланда, которые находятся рядом с Раджгиром и всего лишь в нескольких часах езды на машине от Бодхгаи, превратились в туристическую достопримечательность. Наш поезд проедет совсем близко от этого места. Во время своего ухода Наропа был известным ученым. Интересно, взял ли он с собой классические тексты? Интересно, трудно ли ему было в одиночестве? Интересно, где он провел свои первые ночи?..

Люди вокруг меня, пожалуй, предпочли бы ехать первым классом, будь у них такая возможность. Но я был здесь по собственному выбору. Некоторые сами выбирают жизнь бездомного, но часто это люди довольно беспокойные, возможно, сумасшедшие и везде нежеланные. Это не про меня. Некоторые люди прерывают привычное течение своей жизни из-за депрессии или кризиса среднего возраста. Моя жизнь была просто чудесной. Практика медитации, исследование природы страдания и освобождения, а также передача учений, которые я получил от своей линии и узнал на собственном опыте, были моей страстью. Я не хотел заниматься ничем другим, кроме как углублять практику и знания. Этот странствующий ретрит потребовался мне для того, чтобы намеренно навлечь на себя неприятности – и, возможно, я недооценил, с каким количеством из них встречусь уже в самом начале своего пути.

Хотя я осознавал страховку, которая поддерживала каждую сферу моей жизни, я не всегда был готов отказаться от нее. Я задумал этот ретрит, будучи уверенным, что необходимость в страховке отпала и пора выйти в мир без нее. Кроме того, я не был равнодушен к социальному положению и наслаждался своей ролью в общине. Как бы я ни идеализировал анонимную жизнь – внезапное безразличие ко мне окружающих сбивало с толку.

«Хорошо, – думал я, – это же не навсегда. Этот ретрит – драгоценная интерлюдия между монашескими обязанностями. Я не планирую поступать, как Наропа. Он не собирался возвращаться в монастырь. Я же никогда не рассматривал возможность невозвращения. Я вернусь и снова войду в свои роли. Вернусь к своим обязанностям, к своему статусу». Вдобавок к положению моего отца мой дедушка по материнской линии, лама Таши, сам был великими практиком и вел свой род от короля Трисонга Децена. В VIII веке этот правитель использовал свою власть, чтобы утвердить в Тибете буддизм. Быть младшим ребенком в такой выдающейся семье значит обладать многочисленными привилегиями. Потом меня распознали как тулку – реинкарнацию ламы, и мой статус стал еще выше. С того момента меня холили, лелеяли и опекали, как орхидею в оранжерее.

Однажды во время моего визита в одну из европейских стран друзья показали мне документальный фильм о королевской семье. Принцессе не разрешалось гулять одной по улице, и я подумал: «Прямо как мне».

Я тоже член королевской семьи, потомственный принц Дхармы. Какая одержимость заставила меня провести первую ночь ретрита в этом душном поезде? Я могу сойти и купить билет в первый класс… Хотя это довольно глупая мысль… Мне нужно научиться справляться с дискомфортом.

В соответствии с традицией, когда ребенка признают тулку, о нем начинают заботиться, как о птенце, пристально наблюдая за ним, даже когда его мать улетает. В те месяцы, которые я проводил в Нубри, я ускользал из дома, чтобы исследовать соседние пещеры или играть с другими детьми. Каким-то образом моя бабушка всегда знала, где меня найти. Я никогда не готовил еду, не убирал комнату и не стирал одежду. Образование тулку сосредоточено на интенсивной тренировке, призванной развить способности к духовному пробуждению. Если бы мне пришлось начать все заново, я выбрал бы точно такой же путь. За последние пару часов моя тренировка не раз спасала меня, хотя по ее же причине мои жизненные навыки были развиты не больше, чем у декоративной ручной собачонки.

Я услышал о смерти и непостоянстве задолго до того, как попал в монастырь в возрасте одиннадцати лет. Традиционная тибетская культура так тесно сплетена с буддийскими ценностями, что детей начинают рано знакомить с реальностью, особенно если ребенок растет, как это было в моем случае, в семье практикующих. Скажем, вы плачете, потому что брат вас ударил или друг отобрал игрушку. Вам могут сказать: «Чива митакпа! Непостоянство и смерть! Не будь таким идиотом. Если не будешь размышлять о непостоянстве и смерти, твоя жизнь всегда будет бессмысленной!» Наверное, это можно сравнить с тем, как родители на Западе говорят ребенку: «Слезами горю не поможешь». Однако в Тибете непостоянство и смерть использовались как мерило того, что действительно важно.

Однажды на рынке в Катманду я увидел красный велосипед. Я не мог оторвать от него глаз, и он припарковался в моей голове. «Чива митакпа, – сказал мне отец. – Эта игрушка распадется на части, она умрет. Так крепко хвататься за объект, который непрочен, подобно попыткам удержать воздух в руках. Это не принесет тебе настоящего счастья».

Я понимал, что игрушка не вечна, но ко мне это не имело никакого отношения. Мне хотелось вырасти большим и сильным, как старшие братья, но «вырасти» вовсе не значило «состариться». Я был уверен: не только мое тело никогда не умрет, но и мое представление о себе не изменится. Я просто стану взрослым Мингьюром Ринпоче. Я считал, что формирование отдельной личности – это процесс затвердевания; как мокрая глина, мой размер и форма изменятся, но это не повлияет на мое сущностное, реальное «я», пусть я и не имел ни малейшего понятия, что это такое. Даже несмотря на то что наши машины разбиваются, компьютеры ломаются, домашние питомцы и члены семьи умирают, мы не способны применить факт непостоянства к самим себе.

«Отпусти эту игрушку. Не цепляйся за нее, – сказал мне отец. – Когда мы цепляемся за вещи, которые не вечны, – будь то игрушки, любимая еда, особенно дорогие нам друзья или места, – мы тратим свою жизнь впустую».

«Я не трачу свою жизнь впустую, – отвечал я отцу в своем воображении. – Я не цепляюсь за роль монаха, тулку, учителя или настоятеля – хотя кажется, что эти роли наделены своей собственной жизненной силой, отдельной от моих устремлений. Я уже знаю их сущностную пустотность. Я знаю, что они не вечные, не основательные и что они не существуют независимо от всего остального. Но про велосипед я такого не знал».