Чтение онлайн

Джулия потупилась и принялась играть бахромой накидки. Маркиз продолжал:

– Вижу, что убедил вас, посему не стану распространяться, а скажу лишь, что, доверь я бразды леди Зенобии, она величаво взяла бы их и покатила прочь. А вздумай Гектор шутить с ней шутки, она, клянусь честью, тут же спустила бы с него три шкуры. И случись ей присутствовать при сегодняшней потехе, она назвала бы и вас и Сидни отъявленными трусами.

– Что ж, милорд, я признаю, что правлю лошадьми хуже ее милости. Можете радоваться, что ваша взяла, и не надо больше об этом говорить.

– Я и не буду, коли вы наконец признали превосходство ее милости.

– А теперь вы домой, Артур?

– Нет еще. Ступайте в гостиницу, отдохните там полчаса, пока я покажу мистеру Сидни Ротонду [16] .

Леди Джулия подчинилась, и оба джентльмена проследовали в указанное маркизом место.

Войдя в зал, обязанный названием круглой форме, мистер Сидни был невольно поражен его огромными размерами и прекрасным куполом. Стены, колонны и пол были мраморные. Для сидения служили бархатные диваны и оттоманки. Расположившиеся на них гости потягивали шербет и кофе, другие играли в бильярд или в карты, курили и прочая прочая. Пока друзья шли по залу, до ушей Сидни долетали бессвязные обрывки разговоров: «На вашем месте, Джек, я бы носил парик!»; «Сэр, я убежден, что правительство долго не продержится, если немедля не применит к зачинщикам мятежа самых жестких и решительных мер!»; «Вы играете нечестно: я видел, как вы заглянули в карты моему партнеру»; «У меня трубка погасла»; «Кто это там разговаривает с маркизом Доуро?»; «Так больше продолжаться не может. Народное недовольство растет день ото дня»; «Только попробуйте этот шербет, Бутон. Не правда ли, редкая отрава?»; «О, сэр. Я не сомневаюсь, что мы преодолеем все трудности»; «Эта самодовольная мартышка корнет Груб только что спросил меня, не нахожу ли я, что сегодня он особенно в лице»; «Мой кофе отвратителен – подкрашенная тепловатая водичка»; «Сколько у вас в козырях?»; «Где вы покупаете пудру для парика?»; «Два к одному на Грехема»; «Это не настоящие гаванские сигары».

Маркиз безостановочно обменивался с кем-нибудь поклонами, кивками, рукопожатиями и тому подобным. Наконец друзья отыскали свободную кушетку, и, когда они сели, маркиз обратился к Сидни со следующей речью:

– Я привел вас сюда, Нед, главным образом для того, чтобы вы узнали в лицо наших самых заметных деятелей. Теперь слушайте, а я буду их вам указывать. Видите высокого, очень важного пожилого джентльмена в мундире, напудренном парике и очках в золотой оправе? Он тихим, взвешенным тоном обращается вон к тому тощему субъекту, который одной рукой чешет голову, а другой сморкается. Видите их обоих?

– Да, милорд. Кто это?

– Первый – полковник Джон Бремхем Гренвилл, богатейший и влиятельнейший представитель нашего купечества, человек в высшей степени рассудительный и трезвомыслящий. Законодатели прислушиваются к его мнению во всем, что относится до коммерции; в мире торговли нет никого, кто сравнился бы с ним авторитетом. Беседует с полковником сержант Бутон, пронырливый стряпчий и ловкий адвокат. Однако все его дарования ограничены профессиональной сферой. Вне зала суда он неуклюжий идиот, причем совершенно невыносимый. Теперь посмотрите направо. В нише под канделябром сидит джентльмен, ростом значительно ниже среднего, но так хорошо сложенный, что недостаток этот почти незаметен. У него открытый лоб, ясные глаза, черты красивые и соразмерные. Сейчас он разглядывает вас в монокль. Нашли?

– Да. Кто он?

– Капитан Арбор, величайший литератор этой, да и любой другой эпохи. Он одинаково блистателен как поэт, романист, биограф, драматург, историограф и сатирик.

– Я читал его труды, милорд, и могу засвидетельствовать истинность ваших слов. А что это за мартышка, феерически разряженная в розовый и белый шелк, которая сейчас подошла к капитану и безуспешно пытается привлечь его внимание своими нелепыми ужимками?

– Увы, должен сказать, что эта мартышка называет себя моим братом. Не смотрите в ту сторону, ибо я стыжусь его кривляний. Поглядите лучше на плотного невысокого старика, который только что вошел в зал и хриплым голосом потребовал бренди. Платье на нем самое худое, а руки, лишенные перчаток, заметно уступают женским в гладкости и белизне. Гляньте, как бесцеремонно он согнал юных хлыщей с оттоманки и плюхнулся на их место. А теперь он сплюнул табачную жвачку на расшитый галуном мундир лорда Селби и велит тому идти своей дорогой, а не возмущаться. Это полковник Счастл, и в его фамилии заключена краткая биография, ибо еще никто от начала времен не бывал так счастлив в деньгах. Подобно многим скоробогачам он любит похваляться своей мошной: видите, засунул руки в карманы панталон и бренчит монетами – без сомнения, эта музыка для него вполне искупает презрение аристократов, которые, собравшись в кружок, возмущенно его лорнируют. Несмотря на этот изъян, он честный и уважаемый подданный, защитник существующих институций и непримиримый враг всяких поспешных нововведений. Но погодите! Вот мой достойный друг Бутон [17] беседует с антикваром Джоном Гиффордом. Присмотритесь получше к этой парочке истинных оригиналов. Бад упитанный, с брюшком, любитель застолий и кладезь премудрости, эпикуреец и книгочей, воин и полиглот. Нос его красен от обильных возлияний, лоб изборожден следами глубоких, частых и по большей части никому не понятных раздумий. Гиффорд, напротив, усохший, изжелта-бледный. «Собиратель древностей» – словно написано у него на лбу; по тусклому блеску моргающих глазок сразу можно узнать книжного червя. Обратите внимание, как презрительно он вертит в руках великолепную щербетницу – наверняка мысленно сопоставляет с каким-нибудь умывальным тазом, ровесником Мафусаила, который хранится у него дома, и золоченый фарфор проигрывает в сравнении с рассохшейся глиной!

– Это и впрямь уникальные образчики ученого племени, но ваша светлость еще ничего не сказали о двух джентльменах, кои прогуливаются отдельно от всех перед восточным окном. Один из них то и дело злобно косит в нашу сторону.

– А! Их-то я еще не заметил! Они составляют разительный контраст.

– Да. Один высок и изящен, с вьющимися золотистыми локонами и карими глазами; лицо чрезмерно красиво, хотя выражение его крайне неприятно. Другого, сдается, старушка природа сотворила, будучи не в духе. Как уродливы его крупные, массивные черты, огромная щетинистая голова, зеленые демонические глаза, непропорционально широкое туловище, длинные руки и короткие кривые ноги! Кто это такие, скажите на милость?

– О, мой дорогой друг, это нежная парочка демонов во плоти, сиречь Александр Шельма, лорд Эллрингтон, и его закадычный приятель Гектор Матиас Мирабо Монморанси [18] .

Сидни вскочил на ноги и вскричал:

– Неужто я вижу тех самых негодяев, которые стремятся залить Африку кровью ее сынов? О, милорд, когда я смогу сказать им в лицо, как ненавистны мне их деяния, когда смогу сойтись с ними врукопашную?

– Завтра вечером, – тихо ответил маркиз. – Только сядьте, Нед, и говорите осторожнее. Ваши слова привлекли всеобщее внимание.

Сидни опустился на диван в некотором смущении, ибо заметил, что все лица и впрямь обращены к ним. Шельма и Монморанси замедлили шаг и посмотрели в их сторону, затем выразительно переглянулись и вскорости после этого вышли из Ротонды. Теперь разные люди начали собираться вокруг Сидни и его патрона. Те, поняв, что больше не смогут разговаривать без помех, довольно скоро выбрались из кружка любопытствующих и тоже покинули зал. Эдвард возвратился к себе в номера, а маркиз, напомнив, что завтра у него первая речь в парламенте, направился к леди Джулии, которая, как выяснилось, поджидала его с большим нетерпением. Они сели в коляску, стоящую у дверей отеля, и через две минуты исчезли из виду.

Проводив их, Сидни засел за работу, отчасти чтобы подготовиться к завтрашнему испытанию, отчасти чтобы заглушить тягостные мысли. Истина заключалась в том, что милый нрав и красота леди Джулии произвели на него куда большее впечатление, нежели он сам осмеливался признать. Сидни пытался унять рождавшуюся в сердце неразумную страсть напоминаниями, что ее объект принадлежит другому, ибо смотрел на леди Джулию как на жену друга и корил себя за помыслы, оскорбительные для человека, к которому успел проникнуться самым искренним расположением. Ценою значительных и неоднократных усилий он сумел до определенной степени прогнать мучительные раздумья и, дабы они не вернулись, поспешил, как уже было сказано, занять ум делами более общественного свойства. До конца этого и весь следующий день он выстраивал свои мысли, последовательность доводов и тому подобное и едва успел покончить с этим занятием, как прибыл маркиз, чтобы отвезти его в парламент.

Через полчаса Сидни уже занял свое место, и спикер представил его собранию. Когда со вступительной церемонией было покончено, Сидни принялся разглядывать людей и саму палату.

Она представляла собой просторное высокое помещение, выстроенное в приличествующем архитектурном стиле. Везде господствовала та классическая строгость, которой, как уже заметил Сидни, были отмечены все публичные здания Витрополя. Величественная люстра посередине и множество других, поменьше, развешанных через равные промежутки между колоннами, горели так ярко, что все было видно почти как при свете дня. Члены палаты сидели рядами по обе стороны зала, друг напротив друга, спикер – посередине под балдахином, установленным на помосте. Некоторое время слышался гул разговоров, затем всех призвали к молчанию, и воцарилась полная тишина.

Первым выступил капитан Букет. Он огласил повестку дня, в которой стоял вопрос о состоянии дел в стране, затем произнес речь, краткую, но убедительную и полную едкой сатиры, больно жалившей тех, на кого она была направлена. Сидни подумал, что оратор наделен выдающимися способностями, но не дал себе труда употребить их в полной мере. Когда тот возвратился на свое место, вперед торопливо вышел Александр Шельма. Мгновение он свирепо оглядывался, затем, театрально откинув мантию и приняв высокомерно-заносчивую позу, начал свою филиппику.