Чтение онлайн

Не знаю. Мне не очень по душе «научно-техническая» фантастика. Мне по душе вот такая фантастика. Даже вроде бы не фантастика, а что-то… В общем, не в терминах дело.

Эта фантастическая миниатюра вернула мне рабочее настроение, и поколебать его не могли ни насморк, ни головная боль. Первым делом я отнес рассказ в секретариат, заглянул на обратном пути в машбюро и авансом выдал несколько комплиментов Шурочке и Раисе Григорьевне. Потом, пользуясь тишиной, угнездившейся в комнате в отсутствии Цыгульского, с ходу написал четыре ответа на письма любителей фантастики и вообще постарался полностью реализовать первую часть знаменитого социалистического принципа «от каждого — по способностям, каждому — по труду». В результате своей активной деятельности бумажный айсберг на столе основательно подтаял. Состоялись у меня и полезные разговоры в отделе писем и в отделе информации, и телефонная дуэль с руководством комбайнового завода по поводу увеличения количества призов победителям задуманной мной викторины.

В итоге, вечером я возвращался домой с приятным ощущением не напрасно прожитого дня. «Срывай день», — так, кажется, советовал Гораций? Это приятное ощущение не стерлось в длинной и нервной очереди за колбасой, и не пропало в толкотне за свежим хлебом. Я сохранил его до самого дома и легко взбежал на свой второй этаж, прижимая к боку полиэтиленовый пакет с гастрономической добычей. Дверь квартиры Рябчунов была распахнута настежь, в прихожей горел свет, на стуле, словно брошенный впопыхах, лежал женский плащ, свисая рукавами до пола, а из глубины квартиры доносились охающие рыдания Марины. Я, не мешкая, вошел в прихожую соседей, заглянул в комнату и обнаружил сидящую в кресле Марину с расплывшейся от слез косметикой на лице и стоящего у окна хмурого Бориса в распахнутой штормовке. Марина мяла в руке носовой платок, Борис курил и стряхивал пепел прямо на роскошный желто-красный полосатый палас. Я оглянулся. Дверь в Костину комнату тоже была распахнута настежь и там тоже горел свет, но Кости там, кажется, не было.

— Что случилось?

Плечи Марины затряслись от рыданий, а Борис, не глядя, ткнул окурок в горшок с кактусом, нервно дернул узел галстука и мрачно ответил:

— Костя пропал.

Я опустил пакет на пол и сел на диван.

— Когда?

— Вчера утром ушел в школу, потом, видимо, появился, сумка лежит. Борис мотнул головой в сторону Костиной комнаты. — Мы с Машей были на работе, пришли вечером…

— Мы уже и в милиции… — прорыдала Марина, с отчаянием глядя на меня. — Ни записки, нич-чего-о!..

— Вы с ним не ссорились? Не качали права, на психику не давили?

Борис растерянно пожал плечами.

— Вроде нет.

— Какая психика? — воскликнула Марина. — Мы и общались-то только за ужином. Он вечерами из комнаты своей не выходил, я на кухне, а Боря лабораторные всю неделю проверяет. Какая психика-а?..

Печально, когда плачет ребенок, но еще печальней — когда плачет женщина. Я вспомнил слова Ларисы о пассиях и чтении стихов в подъездах и высказал соответствующее предположение.

— Какая любовь? — с плачем воскликнула Марина. — Из комнаты ведь не выходил, какая любовь?..

— А у одноклассников не спрашивали? — продолжал допытываться я, стараясь выяснить как можно больше, прежде чем поделиться своей информацией.

Борис опять закурил, сунул обгоревшую спичку в карман штормовки.

— Был я сегодня в школе, говорил. И с учителями, и с ребятами. — Он устало потер лоб. — Ничего.

Я смотрел на растерянных соседей и размышлял. Марина едва заметно шевелила губами, словно неслышно шептала заклинания или молитву, словно неслышно взывала к кому-то… К заступнице-троеручице? «Ты спаси меня, Царица-свет Небесная! Сохрани меня, Микола многомилостивой!..» К милосердному Аллаху? К Буддам и бодхисатвам, сострадательным, всеведущим, одаренным пятью родами зрения, любящим покровителям всех живых существ?.. «О Будды и бодхисатвы, да не умалится могущество вашего сострадания к нему. Охватите его милостью своей, не дайте живому существу попасть во власть злой кармы…»

Почему уходят из дома подрастающие дети? Из года в год, с давних времен. Тяга к странствиям, неразделенная первая любовь, сложности с друзьями, раздоры в семье… В четырнадцать лет я разругался с мамой, чем-то (не помню уже чем) обидевшей меня, и октябрьским днем навсегда оставил дом. Весь день бродил по городу, замышлял даже уплыть на катере в родной пионерский лагерь, но не уплыл, а ночевал на ящиках в подвале пятиэтажки у вокзала, дрожа от холода и до тошноты накурившись собранными на трамвайной остановке окурками, злой и упрямый… А если и Костя шел ночевать в какой-нибудь подвал? Но ведь не было раздоров, не давили на психику… Или у каждого в шкафу свой скелет?

В конце концов, думал я, что мы, взрослые, знаем о мире подростков, о законах этого мира, которые, возможно, кажутся нам нелепыми, но для них, подростков, являются такими же непреложными, как для нас законы Ньютона? Да, я тоже сам был подростком и, кажется, не так уж давно, и помнил законы, по которым мы жили тогда — но меняются поколения, и вместе с ними меняются законы. Может быть, я ошибаюсь — и хорошо, если ошибаюсь, но, по-моему, сверстники Кости более жестоки, чем были мы в их возрасте, и развлечения у них куда похлеще наших.

«А ведь Косте могли «включить счетчик», — подумал я в тяжелой тишине прокуренной комнаты, переполненной отчаянием. Меня уже тоже начинало разбирать, я тонул в этом отчаянии. — Вполне могли».

Знаете, что это такое? В наше время все было проще и… милосерднее, что ли, хотя вряд ли уместно здесь это слово. Тебя, идущего из кино или от одноклассника, встречала в сквере или на пустыре компания удальцов из чужого района, предлагала попрыгать на месте и, определив по звону наличие мелочи в карманах, ненавязчиво советовала поделиться. И все. Никаких угроз или оскорблений. И забирали не подчистую, а оставляли последний гривенник. А то и два. Подленький, конечно, был приемчик, и далеко не все им пользовались, но у нового поколения приемчики стали подлее. Итак, «включение счетчика». Опять же компанией встретить одного. Потребовать деньги. С угрозами. И не спасает, даже если нет у тебя денег или отдашь ты их этой компании. Тут суть в другом. Они заявят, что нужны еще деньги. Скажем, рубль. Дадут тебе день на поиск этого рубля. И предупредят: включаем счетчик. С этой минуты за каждый час будет набегать двугривенный. Встретиться с тобой условятся завтра на этом же пустыре. Но завтра не появятся. И послезавтра тоже. А через неделю, когда ты уже успокоишься, сами найдут тебя. И потребуют по счетчику.

Как вам приемчик? Нет, до такого мы в наше время не додумались. Просто не могли додуматься. Не заплативший «по счетчику» — а где взять такие деньги? — должен выполнить любое условие этих ухарей. Лю-бо-е. Согласиться на все. Иначе…

Я еще немного подумал и решил не распространяться насчет «счетчика». И не предполагать чего-то другого, гораздо худшего. Они были уже на грани. Я просто сказал, когда и где видел Костю.

Их реакция последовала незамедлительно.

— Что же ты молчал до сих пор? — зло выкрикнула Марина, словно мое сообщение, прозвучи оно минутой раньше, могло хоть что-то изменить в Костиной судьбе.

Борис оттолкнулся от подоконника, быстро пересек комнату, бросив на ходу:

— Позвоню в милицию.

Хлопнула дверь в прихожей и от короткого сквозняка заколыхалась табачная пелена под потолком. Марина помчалась следом и я остался один. Вынул сигарету, снял с полки у дивана пепельницу и закурил.

Они вернулись быстро (две телефонные будки стояли наискосок от нашего дома) и на лицах их появилась надежда. Казалось, сам факт, что я видел Костю на Хуторах живым и здоровым, гарантировал счастливую развязку. Интересно, как им удалось уговорить милицию принять заявление — ведь не прошло еще трех суток с момента пропажи… Они громко наперебой рассуждали о том, что же Костя мог делать на Хуторах, но в глазах их плескался страх, и у Марины просто губы тряслись от страха, и страх заставлял Бориса терзать и терзать пальцами шнурки штормовки, потому что знали они и знал я: даже если какое-то крайне неотложное дело повело Костю ночью в далекий микрорайон — он давно уже должен был вернуться. И если он до сих пор не вернулся…

Я знал, что они проведут бессонную ночь, и Борис будет курить, а Марина рыдать, и мне было неловко сидеть вот так, словно созерцатель, словно наблюдатель, не совершая каких-то действий, способных помочь… Ничем я не мог им помочь, и не хотел давать советы, потому что единственный совет — поместить объявление в газете — предполагал бы уже, что действительно случилась беда.

— Если будет нужно — я в вашем распоряжении, — сказал я, уходя. — И не очень его ругайте, когда заявится.

— Пусть только заявится, — пробормотал Борис, а Марина опять заплакала.