Чтение онлайн

Дождавшись, когда бабка прервется, я гордо заявил:

– А известно ли тебе, что у выходцев даже выговорить божье имя не поворачивается? – И тут же принялся громко и отчетливо зачитывать...

Ну да, на самом деле таких молитв не имелось не только у православных, но и у католиков с протестантами, да и вообще во всем христианском мире. Так сказать, личный экспромт с употреблением всех старославянских слов, которые удалось припомнить. Но главным в ней было именно то, что через каждое слово я упоминал Христа, бога-отца, богородицу, ангелов, херувимов, серафимов и прочих обитателей небес.

Получалось нечто похожее на режиссера Якина из гайдаевской комедии, причем с примесью фразеологических оборотов из философских учений и... русских народных сказок:

– Аки-паки, господь наш всемогущий, яко богородица вездесущий, поелику иже херувимы на небеси, и Христос возрадуется, ибо бысть довлеет слово всевышнего, тако же и архангелы с серафимами, ибо куща огненная есть по божьему повелению и Христа хотению. Встань предо мною, спаситель наш, яко лист перед травою, да защити и согрей раба своего и плащаницей своей укрой его от идолов пещеры, и идолов рода, и идолов театра...– Сюда же, до кучи, я приплел то, что помнилось из гимнов Заратустры, с которыми так увлекся, что под конец завопил: – Хвалю хвалу, молитву, и мощь хвалю, и силу Ахура-Мазды светлого и преблагого!

– Это какой же Ахуре ты молишься? – настороженно спросили меня.

Я опешил. И впрямь как-то не того, погорячился. Но холод меня вдохновил, и я вывернулся:

– Архангелу, неужто не понятно?

– А-а-а,– понимающе протянул голос.– Ну чти далее.

И я вновь со спокойной душой зарядил что-то из «Авесты».

Слушали меня внимательно. Это вселяло надежду – значит, есть шанс прорваться в тепло. К тому же мороз продолжал крепчать, что вдохновляло куда сильнее. В порыве творческого энтузиазма я припомнил еще один фильм и, призвав на помощь своего коллегу по имени Хома Брут, вообще залился как соловей:

– Блаженны непорочные, ходящие в нощи в законе господнем, блаженны страждущие, ибо их есть...

Разумеется, дословно цитировать мне было не под силу, но оно и не имело значения. Главное – нужная тональность, а там...

«Лепи, лепила, пока лебастра есть», как говаривал приятель моего детства Генка Василевский. В конце концов, передо мной – в смысле за дверью – не поп, не дьякон, не монах и не патриарх, а простая русская крестьянка, которые были в то время темными и дремучими.

– И крещусь, гляди внимательнее,– добавил я напоследок, не забыв произнести традиционное «аминь».

– Уж я и не знаю,– задумчиво отозвались за дверью.– А можа, тебе в другую избу попроситься? Вона хошь у Миколы Дятла али прямиком к старосте нашему, Ваньше Меньшому.

Я вновь призадумался. И впрямь свет клином на этой бабусе не сошелся. Но в полвторого ночи навряд ли старухины соседи встретят меня тепло, трепетно, с лаской и обожанием. Скорее всего, повторится та же самая картина, только с одной неприятной разницей – весь разговор придется начинать заново, а времени и без того о-го-го.

Опять же собаки. Дадут ли они вообще подойти к дому?

Нет уж, будем пыхтеть тут. Тем более что там меня встретит, скорее всего, мужик, а его, в отличие от женского пола, на жалость не проймешь.

– Был я там,– в очередной раз соврал я.– Тоже не пустили. И к тебе посоветовали заглянуть.

– Во как! – возмутились за дверью.– Они не пустили, хошь у их ажно три мужука в избе, а мне тады на кой?! Ишь какие ловченые! Хороши суседи, неча сказать. Яко сковороду попросить, дак они...

– Замерзаю! – прервал я через пару минут длинный перечень старухиных благодеяний по отношению к соседям.

Та недовольно умолкла и вновь произнесла свое сакральное:

– Ну уж я и не знаю, яко тогда быти.– Но после некоторой паузы посоветовала: – Тогда, можа, ты к бабке Марье сходишь, ась? Она, поди-ко, и вовсе одна яко перст – авось пустит.

– И там был! – отрубил я.– Тоже к тебе идти велела.

– И она?! – почему-то сильнее прежнего изумились за дверью.

– А чего удивляться – сама ведь сказала, что одна живет. Вот и боязно ей,– пояснил я и еще уточнил, дурак: – Так и сказала. Мол, в крайнюю избу ступай. Там тебя непременно приветят.

– Да ее хто изобидит, трех дней не проживет,– насмешливо заверили меня и вновь изобличили во вранье: – Ты, поди, тамо и вовсе не был, а брешешь тут мне.

– Хочешь, перекрещусь? – Терять-то мне было нечего.

– Толку с того,– хмыкнул голос.– Все одно не увижу.– И нерешительно протянул: – Ну-у, ежели и бабка Марья ко мне велела идтить, то...

Голос умолк, впав в ступор – очевидно, оная бабка являлась для хозяйки большим авторитетом, и теперь она размышляла, как поступить. Впрочем, колебания длились недолго.

– А коль ты во Христа веруешь, то поведай, аки на духу: кой леший тебя на ночь глядя принес сюды? Да гляди, чтоб без брехни! – потребовала она.

– Как на духу, бабушка! – радостно завопил я, поняв, что дело сдвинулось с мертвой точки и осталось совсем немного поднажать, чтобы проклятая дверь открылась передо мной.– Как на духу,– повторил я упавшим голосом и умолк, озадаченно почесывая затылок.

Было с чего призадуматься. Излагать правду нечего и думать, значит, нужно опять врать, а что? Впрочем, размышлял я недолго. Мне вспомнились дядькины рассказы и его «легенда», которой он поначалу придерживался, попав в шестнадцатый век, после чего я мгновенно взбодрился и приступил к печальной истории странствий и злоключений иноземного купца.

– Вот когда налетел на нас лихой разбойный люд, тогда я и потерял все нажитое и купленное. Даже одежу верхнюю содрали. Сейчас откроешь мне дверь и обомлеешь – чуть ли не в одном исподнем стою...

Рассказывал я недолго, зато раздумья моей невидимой собеседницы вновь затянулись не на шутку. Наконец бабуля нерешительно протянула:

– Ну уж я и не знаю, то ли ты и впрямь душа христианская, то ли опыр.

Вот же упрямица! Дался ей этот упырь!

К тому же тут деревня, а не кладбище, так откуда здесь возьмется «опыр»?!

– Да разве может он вслух имя божье повторить, а я тебе сколько раз уже его произнес,– напомнил я упертой старухе.

– Опыр все может,– твердо заявила она.– На то он и опыр.

Что и говорить, непрошибаемая логика. И что мне теперь делать? Но тут на мое счастье, где-то там, в глубине избушки, истово заголосил петух. Ах ты ж моя прелесть! Так бы и расцеловал тебя в красный гребешок, в шелкову бородушку. Как я понимаю, мы с хозяйкой разом, не сговариваясь, подумали об одном и том же, поскольку та почти сразу окликнула меня: