Чтение онлайн

Удар был лихой, но я уже чуял, чем может обернуться эта пародия на очную ставку, был готов ко всему и успел не только увернуться, но и пнуть его по руке. Совершенно не ожидавший такого оборота боярин вначале даже не понял, что произошло. Несколько секунд он тупо глядел на отлетевшую в угол саблю, соображая, как это она там оказалась, а потом, изрыгая нечленораздельные вопли, ринулся в атаку.

– Прости... Твой вопль утробный пока не проясняет дела суть!.. [62]

Это я имел наглость процитировать вслух, когда он с разбитой мордой стал уже неловко заваливаться набок. Не знаю, может, мне стоило попросту увернуться и не бить в ответ, но все пошло на автомате.

Старшина нашей учебки остался бы весьма доволен своим учеником. Честно говоря, первые пару-тройку секунд после случившегося и я ощущал глубокое внутреннее удовлетворение. Лишь потом до меня дошло, что вот этот тучный мужик с разбитой в кровь рожей – последствие апперкота и прямого в нос – один из виднейших московских бояр. Если я не ошибаюсь, он ведет свой род аж от легендарного Рюрика [63] , и это рукоприкладство может выйти мне таким боком, что...

Словом, строго по так любимому мной Филатову:

– Ах ты, собака! – с жалобным щенячьим воплем ринулся на меня юный мститель Никита, но стрельцы, стоящие позади, повинуясь властному кивку дьяка, решительно выступили вперед, удержав сопляка.

– Если я и собака, то из волкодавов,– злорадно заметил я, не желая оставаться в долгу.– И таких щенков, как ты, мне пяток на зубок.

Услышав такое, один из стрельцов сдержанно крякнул и улыбнулся. Правда, он тут же опомнился, согнал с лица улыбку, но во взгляде, устремленном на меня, явно читалось одобрение.

– Ты бы и впрямь, княжич, не совался, а то и до греха недалеко,– миролюбиво прогудел он Никитке, удерживая его порыв.– Вишь, купец какой бедовый.– И, вновь одобрительно покосившись на меня, больше для порядка, как я понимаю, заметил: – А ты неча тут граблями махать. Стой себе покойно, а то ишь...

Боярина тут же увели куда-то умываться, а растерявшийся Оладьин быстренько закруглил допрос, объявив, что «в опчем» ему все ясно, а ежели чего занадобиться, тогда он созовет всех сызнова.

Словом, вернулся я в свою «общую камеру» злющим как собака и отчетливо сознающим, что дела мои – швах.

К этому времени надежда на помощь Квентина окончательно во мне растаяла, и я пришел к твердому выводу, что надо выкручиваться самому.

«Никто не даст мне избавления, ни бог, ни царь и ни герой»,– насвистывал я, расхаживая по тесной КПЗ, как успел окрестить мрачное полуподвальное помещение. Вот только придумать, как его «добиться своею собственной рукой», отчего-то не получалось.

«У дядьки на этот случай хоть портрет с царской невестой имелся, пускай и липовой, а тут вообще ничегошеньки»,– размышлял я, прикидывая и почти мгновенно отметая в сторону один план за другим – уж очень они были фантастичны и годились разве что для какого-нибудь голливудского сюжета.

К тому же как следует сосредоточиться изрядно мешали остальные обитатели КПЗ. То словоохотливый мужичок, хитро поблескивая глазками, начиная нудно выспрашивать, за какие грехи меня сюда засунули, после чего, отведя в сторону, долго пояснял, сколько и кому надо сунуть, и навязывал свои посреднические услуги.

Едва удавалось отделаться от него, как тут же пристал другой с предложением поменяться одеждой, ибо в остроге сидит такой народец, что ой-ой-ой, а потому ее все равно отнимут. А так, ежели мы сейчас обменяемся, то его драный зипунок непременно останется на мне, потому как никого не соблазнит. Да еще придача к нему – цельных две копейных деньги, которые можно сунуть за щеку, таким образом тоже спрятав от лютых головников.

К третьему часу, когда уговоры мужичка дошли до астрономической суммы в семь копейных денег придачи, я уже был готов снять с себя кафтан и бросить в рожу навязчивому просителю, лишь бы он отстал. Удерживало лишь одно – сидеть в рубахе слишком холодно, а надевать на себя его лохмотья, кишмя кишевшие вшами, я нипочем бы не стал.

Видя мою несгибаемую непреклонность, мужик не отстал, но сменил тему. Теперь он клянчил у меня сапоги, предлагая великолепные лапти с особо прочными подошвами, которым, как и лаптям, ну просто износа не будет, поскольку он сам уже отходил в них чуть ли не полгода, а обувка почти как новая.

Мне очень хотелось послать зануду, но как-то чересчур пристально и часто поглядывала в нашу сторону парочка здоровенных бугаев – по всей видимости, из той же шайки-лейки,– а потому я решил не искушать судьбу, и без того забот полон рот.

От дальнейших притязаний мужика меня избавил стрелец, отворивший низенькую дверцу, больше похожую на лаз, и громко вызвавший меня на выход.

– Вот, теперь точно снимут и ничего не получишь. Давай пока не поздно – еще успеешь,– вцепился в мой кафтан мужик.

– Да пошел ты! – И я легонько оттолкнул его.

Бугаи как по команде вскочили, но сразу же, переглянувшись, сели обратно.

«Так оно и есть,– подумал я.– Правильно я их вычислил. Значит, если вернусь, будет разбор полетов и заступничество за «маленького» по полной программе. Ну и ладно, зато время скоротаю».– И шагнул в тесный проход.

На сей раз поведение дьяка Василия Оладьина меня озадачило. Если на своде он держался сурово, не давал мне говорить и вел себя так, будто перед ним страшный маньяк-душегубец, то сейчас...

Речь вкрадчивая, мягкая, в глазах сочувствие. Разве что не понравились хитро-блудливые искорки, время от времени мелькавшие в серых зрачках. Да и сам он повадками чем-то напоминал лису – ласково помахивал хвостом, в смысле языком, держась чуть ли не запанибрата. А уж беседу вел так, словно перед ним стоял не буян, обвиняемый в избиении сыновей видных бояр, а закадычный приятель, угодивший, сам того не желая, в сложный переплет, из которого его нужно срочно вытягивать.

Суть такого поведения я уловил ближе к концу, когда дьяк, устав ходить вокруг да около, рубанул чуть ли не напрямик: «Хочешь свободу – плати». Разумеется, сказано было поделикатнее, но смысл тот же.

– Я и сразу почуял, что ты не из простецов. Нешто не понимаю, иноземец иноземцу рознь. Хотя сумнения и были, но ты мне их на своде живенько развеял, егда свару с Голицыным учинил. Да оно и понятно: ежели так-то величают, тут любого за поруху, отечеству свому чинимую, обидка проймет. Э-э-э, мыслю, видать, и впрямь сей Федот не прост. Имечко у тебя, правда, иноземным не назовешь, ну да господь с ним, с имечком.