Чтение онлайн

— Вот твоя порча и улетела вместе с сережками, — заключила колдунья. — А теперь иди домой — там их и найдешь, но уже со счастьем. Ты мне еще спасибо, красавица, скажешь.

Ляля растерянно смотрела на ведьму, пытаясь что-то возразить, но онемела от увиденного. Возникла минутная пауза. Перед глазами пронесся ее прошлый день рождения: улыбающийся отец вручает ей замечательный подарок. Для профессорского бюджета красивые серьги стали серьезным испытанием — но чего не сделаешь для любимой дочки? Ляльку охватил ужас. «Боже, идиотка, что я наделала? Что я скажу папе? — запрыгало у нее в голове. — Их надо вернуть, но как? Они же улетели…»

И тут до Ляльки дошло: «Куда улетели, дура? Тебя же просто сделали!» От осознания обмана миловидное личико побледнело, его мягкие черты стали более жесткими. Ляля огляделась, но цыганки и след простыл! «Куда же эта сволочь могла деться?» Глаза Ляли принялись жадно искать недавнюю знакомую среди прохожих. Пожалуй, сейчас в ней трудно было узнать девочку-ангелочка, двадцать минут назад притворявшуюся светской аристократкой. В голове билась одна мысль: найти, только бы найти воровку! Она свернула за угол дома и побежала, благо, вскоре в ее поле зрения прорисовался силуэт в пестрой одежде. Ляля подскочила к цыганке и дернула ее за рукав.

— Серьги верни! — твердым как сталь голосом заявила она.

Цыганка обернулась и с удивлением посмотрела на Лялю.

На какое-то мгновение ей показалось, что перед ней вовсе не та наивная девчушка, которой она только что заговаривала зубы у подъезда. В Ляле появились непреклонность и напор, о которых цыганка даже не подозревала.

— Какие серьги, ты же видела…

— Серьги верни, чертова фокусница! А свои штучки в цирке будешь показывать, поняла? Так, быстро, а то орать начну!

— Они улетели, ты что, не веришь? — предпринимала робкие попытки сохранить улов горе-гадалка. От удивления у нее самой дух перехватило. Цыганка по опыту знала, что обычно «клиенты» приходят в себя только через полчаса — час после того, как добровольно вручают ей деньги и ценности. В ее практике то был первый случай, когда гипноз, коему ее выучила еще бабка, не сработал.

— Это ты маме будешь рассказывать про летающие сережки, — продолжала Ляля. — А меня не фига лечить. Живо отдавай!

Девушка кричала все громче, и немногочисленные прохожие начали оглядываться. Боясь излишнего внимания, цыганка торопливо начала шарить в кармане, ища то, что ей так не хотелось отдавать. Нащупав сережки, она медленно достала их. Расставаясь с драгоценной добычей, гадалка из дружелюбной и заботливой тетеньки на глазах превратилась в злобную грымзу. Оскалившись, она посмотрела на Лялю долгим, тяжелым, буравящим взглядом. Потом швырнула сережки в лицо Ляли и сквозь зубы прошипела: «Будь ты проклята, сучка. Чтоб тебя выебло сто человек!»

Цыганка ушла, а Лялька долго еще сидела на корточках на асфальте и тихо плакала. Даже зажатый в руке с таким трудом отвоеванный папин подарок больше не радовал. Казалось, злость цыганки прилипла к ней, и теперь Ляле никогда не удастся смыть эту ненависть с себя. Раздражала собственная глупость и наивность, из-за которой такой замечательный день был напрочь испорчен. Вспоминались покрасневшие белки карих глаз, скрежещущие желтые зубы и резавшее слух проклятие. С подобным проявлением агрессии она столкнулась впервые в своей жизни. Произошедшее так ее потрясло, что она никак не могла заставить себя встать и пойти домой. Прохожие посматривали на Лялю с интересом, как на полоумную. Почувствовав мягкую руку на своем плече, девушка набралась сил и поднялась.

— Вам помочь? — спросил ее пожилой мужчина, на чьем добром лице было написано сочувствие. — Что-то случилось?

— Нет-нет, ничего, спасибо. — Лялька шмыгнула носом и начала вытирать слезы. Мужчина помог ей отряхнуть длинную юбку, собравшую на себя пыль асфальта. Не спеша они подошли к поломанной лавочке на углу соседнего дома и сели.

— Тогда почему вы плачете? Кто вас обидел? — Ляля определенно понравилась незнакомцу.

— Нет, ничего, сама виновата, во всем виновата только я. — И после этих слов Ляля разрыдалась в голос. Она совершенно не стеснялась чужого человека и оборачивавшихся прохожих и не понимала толком, отчего плачет. Просто больно было, вот и все. Слезы ручьем текли по щекам в знак протеста против грубости и хамства, буквально сбивших ее с ног.

Незнакомец достал из кармана помятого пиджака платок и протянул девушке:

— Ну-ну, успокойтесь. У меня дочка вроде вас, тоже вечно льет слезы по всяким пустякам.

— Не по пустяка-ам, — всхлипывала Ляля. — Так… несправедливо… Нахами-ила мне. И… не знаю… как ее даже зову-у-ут.

Выслушав ее путаный рассказ, мужчина только усмехнулся:

— Да вы молодчина! Я недавно в «МК» читал, как у кого-то цыганка несколько тысяч долларов выманила. Так до сих пор и не поймали…

Но, возвращаясь домой, Ляля вовсе не чувствовала себя молодчиной. Припоминая все подробности происшествия, она поднималась по ступеням лестницы, и звук шагов гулко отдавался в каменных сводах. Широкие пролеты с массивными перилами, неотъемлемая принадлежность любого сталинского дома, казалось, ехидно ощеривались, хохотали над ее глупостью. Открыв дверь своим ключом, девушка тут же постаралась закрыться у себя в комнате. В другое время она непременно кинулась бы на кухню поцеловать маму с папой и рассказать о последних школьных новостях. Соколовы жили дружно и понимали друг друга с полуслова. В доме царила атмосфера любви и согласия. Скандалить было не принято, да и зачем? Самые серьезные ссоры у Ляльки с ее мамой, Аллой Николаевной, происходили исключительно по причине Лялиного нежелания «есть что положено» или небольших опозданий домой. С папой, Евгением Львовичем, Ляля вообще жила душа в душу: он и голоса на нее не повышал ни разу.

Вот и теперь, свернувшись калачиком на постели и обняв любимого плюшевого слона, девушка потихоньку начала забывать о грустных мыслях. С кухни доносились вкусные запахи — недаром мама Ляли была отменной поварихой. Мерцающие в полутьме корешки книг и картинные рамы успокаивали разгулявшиеся нервы. Левой рукой Ляля бездумно поглаживала шелковое покрывало, на котором лежала. Тонкие пальцы, еле касаясь подушечками гладкой поверхности, отслеживали прочную нить. Дубовая кровать — часть старинного гарнитура, доставшегося чуть ли не от прадедушки, — словно вытягивала из Ляли весь негатив. Прямо напротив висел пейзаж в стиле «белое на белом». Золотистый серпантин на обоях выгодно оттенял тончайшие мазки, покрывавшие холст. То была работа мастера: играя с бледными красками на белой бумаге, художник изобразил почти прозрачный снегопад, на который хотелось смотреть снова и снова. Звали художника Алексей Викторович, и он лично преподнес свое творение Лялиному отцу, его старинному другу, хотя на американском аукционе за работу давали неслыханные по российским стандартам деньги. С отцом они познакомились на приеме в американском посольстве, куда съехались художники, философы и ученые из России и США. Подобные подарки и знакомства были Евгению Львовичу не в новинку: как-никак Лялин папа давно стал в научном мире фигурой известной… и уж конечно, от души посмеялся бы над какими угодно «порчами» или «проклятиями»…

На этом месте поток мыслей Ляли прервал стук в дверь.

— Лялька, негодница, где ты ходишь? Ты знаешь, сколько времени? — крикнула мама. — Уже семь часов вечера! К нам вот-вот Александр Моисеевич придет!

— Мам, я не буду к гостям выходить, ладно?

— Не выдумывай! Марш мыть руки и помоги мне накрыть на стол!

Не обращая внимания на мамину настойчивость, Ляля продолжала лежать. Ей действительно не хотелось есть. Через минуту дверь отворилась, и появилась удивленная Алла Николаевна.

— Доченька, что случилось? Ты бы хоть с нами поздоровалась.

— Мам, прости, я плохо себя чувствую. Я просто полежу, ладно?

— Ляль, ты заболела? — Алла Николаевна подошла к дочери и положила теплую ладонь ей на лоб.

— Нет, я не больна. Просто… — Ляля уж было хотела рассказать историю, случившуюся с ней на улице, но передумала. Она нежно переложила мамину руку на свою щеку, прижавшись к ней что было сил. — Мамочка, я очень-очень тебя люблю, если бы ты только знала, как я вас с папкой люблю.