Чтение онлайн

История семейства русских эмигрантов Кривошеиных, настоящих русских патриотов и интеллигентов, вернувшихся на родину в 1948 году, весьма типична для судеб русских реэмигрантов. Жизнь большинства из них сложилась драматически, у многих - трагически. Почти все они в большей или меньшей степени столкнулись с бесчинствами и беззакониями, характерными для периода сталинизма. Облегчение (для некоторых, однако, временное) пришло лишь после смерти Сталина, когда с вернувшихся на родину русских эмигрантов были сняты облыжные, надуманные обвинения.

Последние страницы воспоминаний Н. А. Кривошеиной датированы 20 января 1954 г.
– днем, когда она в Ульяновске получила из Москвы телеграмму, извещавшую ее о предстоящем пересмотре "дела" ее арестованного мужа И. А. Кривошеина.

"Двадцатого января вечером, - вспоминает Нина Алексеевна, - я мотаюсь из угла в угол и курю. На улице вьюга, ветер в трубе подвывает, вдруг в сени стучат, а уж почти одиннадцать часов...

– Кто там?
– спрашиваю.

– Откройте, откройте.
– Голос женский.

– А что вам?

Голос отвечает: "Вам телеграмма".

Ну нет, эти штучки мы все знаем; откроешь, а там два-три молодца и ножик в руке...

Говорю: "Если есть телеграмма, подсуньте ее под дверь, а то кто его знает, может, это и не так".

Женский голос наконец кричит: "Нина Алексеевна, да это я, Маруся, ваш почтальон, ужели и голос мой не узнаете?"

Я открываю, и впрямь это Маруся... Она подает мне телеграмму, я расписываюсь и хочу скорей отпустить домой, она ужасно милая, Маруся, вот из-за какой-то несчастной телеграммы принуждена в такой мороз ночью ко мне бегать. Но она не уходит:

– Да вы телеграмму-то чего не читаете?

– Да не к спеху, Маруся, я ее прочту, а вы идите домой, ведь, верно, замерзли совсем?

Маруся вдруг каким-то особым голосом говорит:

– Ну, хотите, я вам прочту?

Как это не похоже на Марусю - она всегда со мной вежлива и деликатна... Однако беру у нее телеграмму и читаю вслух:

– "Папа сегодня прибыл Лубянку. Пересмотр дела начинается немедленно. Завтра свидание. Письмо следует. Никита *".

* Кривошеин Н. И.
– сын Игоря Александровича и Нины Алексеевны Кривошеиных. Родился в Париже.

Маруся кидается меня обнимать и даже плачет: "Я и завтра утром могла вам принести, да нет, решила, уж пусть Нина Алексеевна сразу узнает. Ведь я таких телеграмм не первую сегодня ношу!"

Да, это все правда, вот так точно и было - случилось непостижимое..." 11.

Н. А. Кривошеина вместе с мужем вернулась в Париж весной 1974 года. Остаток жизни во Франции Нина Алексеевна посвятила написанию воспоминаний.

В послесловии к книге своей жены И. А. Кривошеин писал в 1983 году: "Наша жизнь в Париже устроилась хорошо. Этому помогли многие как старые, так и новые друзья. Мы не жалели о пройденном пути. Милость Божия позволила нам пройти через все испытания, а их было немало, и не погибнуть. Мне с Никитой посчастливилось съездить в Иерусалим поклониться Гробу Господню. Работа над воспоминаниями увлекла Нину Алексеевну и скрасила последние годы ее жизни" 12.

Мне довелось встречаться с И. А. Кривошеиным во время работы в Париже. Жил он в небольшой, скромно обставленной квартирке на окраине города, на улице Гондон, неподалеку от окружного автомобильного кольца. Познакомил меня с И. А. Кривошеиным Евгений Михайлович Богат, поддерживавший с ним добрые отношения. И. А. Кривошеин умер в Париже в 1987 году. Мне бы хотелось привести несколько слов из некролога, посвященного памяти Игоря Александровича Кривошеина и подписанного группой его друзей: "Мы бесконечно благодарны судьбе, подарившей нам пример и дружбу этого удивительного человека. Его святая душа останется с нами" 13.

Глава 7

В ПОИСКАХ ГРАДА

...Ибо не имеем здесь постоянного

града, но ищем будущего.

Библия, Посл. к Евреям 13, 14

Я не мог знать этого человека. Он умер 8 августа 1946 г. Но когда много лет спустя я сошел в тесноватую темноту усыпальницы храма Успения Божией Матери на русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа, мне было известно о судьбе этого удивительного человека и о том пути, который он прошел вместе с русской эмиграцией. Ему было суждено разделить с ней и духовные сомнения, и горести, и упования. Вместе с изгнанниками отечества предавался он обольщениям и мечтам о встрече с Россией. Вместе с ними он упокоился в чужой земле, так и не изведав радости встречи с родиной.

В отличие от многих других крупных деятелей русской эмиграции, занимавшихся политической, просветительской, культурной деятельностью, этот человек принял к устроению не внешний мир и даже не разум русских скитальцев - он устраивал их души и сердца. Он молился за них в темных алтарях эмигрантских храмов и звал к общей молитве других. Он жил среди людей, которые потеряли не только отечество, но и любимых, близких, родных, потеряли имущество, дом, родину. Многие из них - в силу тягот и испытаний утратили либо были близки к тому, чтобы утратить, и то последнее, что держит человека на грешной и вместе с тем соблазнительной земле, - веру. И он старался вдохнуть в людей это спасительное причастие жизни. Он беспрестанно думал о судьбах русской эмиграции, ибо, занимаясь многие годы организацией милосердия, как никто другой знал, в какой материальной и духовной скудости жила его паства. И он мучительно искал дорогу к тому храму, свет которого указывал бы путь к надежде, к полносердечной жизни человека. Будучи исконно русским человеком, патриотом своего отечества, он знал, что истинный храм веры и надежды может быть только на родине. Он мечтал вернуться домой. Но он мечтал о том, чтобы вернуться не одному, а со всей эмигрантской паствой, хотел возглавить исход на родину. Мечте этой не суждено было сбыться в силу многих причин, в том числе и тех, о которых мы рассказали в предыдущей главе.

Имя этого человека - Василий Семенович Георгиевский. Так его нарекли при крещении, так звали в миру до принятия монашеского сана. Родился он в 1868 году на Пасху в захолустном сельце Сомове Одоевского уезда Тульской губернии между двух больших дорог, называемых в тех местах большаками. Одна вела на город Белев, другая - на город Одоев. Его отец был сельским священником. В историю эмиграции (а в ней он занимает высокое место) он вошел под именем митрополита Евлогия.

Митрополит Евлогий прошел путь, характерный для многих русских эмигрантов. География его следования почти "канонична": выезд из Новороссийска на переполненном беженцами грузовом пароходе "Иртыш", карантин в Константинополе, сравнительно благополучное пребывание в Сербии, где к русским беженцам относились с симпатией, потом Берлин, где жизнь походила на затянувшееся ожидание поезда, и, наконец, переезд во Францию, в политический центр русской эмиграции, куда к концу 1923 года стянулась и большая часть русского европейского рассеяния.

Митрополит Евлогий, к этому времени уже назначенный патриархом Тихоном управляющим русскими православными церквами за границей, переехал в Париж осенью 1922 года. Положение его среди заграничной православной паствы было сложным, требующим большого политического такта и мудрости.

Ко времени назначения митрополита Евлогия управляющим русскими, в том числе и западноевропейскими, церквами за границей в эмиграции уже сложилась религиозно-политическая группировка, ставшая называть себя "Русская зарубежная церковь". Она объединила значительную часть высшего духовенства, оказавшегося за границей. Общее число лиц духовного звания, ушедших в эмиграцию, было невелико - около 0,5 процента русского духовенства. Но вместе с врангелевской армией из России выехало значительное число высших иерархов. Осенью 1921 года они созвали в Сремских Карловцах (Сербия) учредительный съезд (собор) Русской зарубежной церкви, положивший начало ее отделению от Московской патриархии (Карловацкий раскол) 1.

На съезде в Сремских Карловцах главенствовало монархическое большинство. Особую роль в нем играло духовенство, близкое к армейским кругам русского зарубежья. Съезд был крайне политизирован. О политических настроениях съезда, который в ходе работы стал именовать себя "Русский Всезаграничный Собор", свидетельствует такой частный, казалось бы, факт: делегаты съезда устроили бурную обструкцию приехавшему на съезд из Парижа бывшему председателю Государственной думы М. В. Родзянко. Съезду он представлялся слишком "красным". Фактически М. Родзянко * изгнали со съезда. Монархисты, очевидно, не могли простить М. В. Родзянко, что именно он настаивал на отречении Николая II от престола и склонил его к этому шагу. Император писал в своем дневнике: "2 марта. Четверг. Утром пришел Рузский ** и прочел мне длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что министерство из членов Государственной думы будет бессильно что-либо сделать, ибо с ним борется эс-дековская партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение... Для спасения России и удержания Армии на фронте я решился на этот шаг..."