Чтение онлайн

Раб слова или страж слова? В услужении или на страже… На страже слова, то есть человеком созданного мира… чтобы мир сохранить, укрепить словом – чтобы мир не развалился? Пока бредут люди по миру словно бы слепые.

Актер, поэт. Определение поэта? Провидец. Одержимый или просветленный? Кем был именно этот поэт? Сказано, одним дана радость, другим – свет. В радости, но во тьме. Со светом, но безрадостно. Не было у него света. Была ли радость?

Не знала она, не могла знать.

Книги подобны еде, насыщают и наполняют. Подозревала: такое наполнение нужно только тому, у кого внутри, в душе, пустота. Ни у кого никогда не встречала она подобной жажды слова, книжной жажды. Или у нее болезнь? Никто столько не читает, только Люба. Муж смеялся: «Ты всеядная! Тебе можно подсунуть без разбору все – женские романы, какие-нибудь неудобоваримые трактаты. У тебя голод?» Это он придумал глупые слова «книжный голод». Но привык. В конце концов, когда читала, не приставала к нему, оставляла в покое.

Люба помнила еще со школы слова о том, что всему хорошему человек обязан книгам. Фрост сказал лучше – он обязан книгам абсолютно всем. Фермер-поэт, учитель, философ. А она? Женщина – живая, полная плоти. Он – ушедший, уснувший, утомленный жизнью, жизнь познавший; учитель, возлюбленный, любовник, возлюбивший слово.

Услышать, возлюбить, быть услышанной, быть любимой. Разве это много? Кому дано? Не ей – ей дано одиночество, но и это немало. Возлюби одиночество, оно вернет тебе сторицей; одиночество – это плодоносное древо.

Началось все с робкого интереса. Но чем дальше в лес – тем больше дров. Так говорят в России. Тихонько, оглядываясь лихорадочно, из-под локтя посматривая, не видит ли кто, не следят ли за ней, отворачивая монитор подальше от любопытных глаз случайных свидетелей, Люба набирает через Гугл: «Роберт Фрост», «биография Фроста», «Фрост и женщины»… Что стремится узнать?

Его мать, Изабел, Бэл, – нежный ангел, блаженная, с шотландским говором и неясной биографией. Дед матери, морской капитан, то ли сгинул в морях, то ли попросту сбежал от позора в Азию, где никто не знал историю дочери. Дочь подкинула ему внучку Бэл на воспитание. Вот и еще один миф. На протяжении всей жизни Фрост подозревал: его бабка по матери молодость свою провела в портовом борделе, где и прижила ребенка – восторженную девочку, помешанную на шотландских балладах. Подумать только, Бэл – дочь проститутки. Роберт любил мать, истово охранял ее честь, и свою биографию тоже. Позже ревниво стерег память о матери.

К жизни Бэл приспособлена была плохо, не умела готовить, ненавидела домашнюю работу; стремясь приукрасить существование, найти дорогую сердцу романтику, идеализировала семейную жизнь, драпируя неприглядную действительность рассказами. Эти истории со временем превращались в домашние мифы. Что возьмешь с восторженной дамы, напичканной шотландскими балладами? Впрочем, в трудный момент Изабел оказалась смелой, решительной. Она готова была работать, много работать, не страшилась перемен, сумела противостоять родителям мужа, особенно его прижимистому, властному отцу. Пытаясь возместить домашним воспитанием то, что не могла приобрести за деньги, читала детям вслух. Читала конечно же баллады! Макферсона, Бернса, Скотта. Прежде всего – Библию, затем – вновь баллады.

Решившись покинуть Калифорнию, где после преждевременной смерти мужа она не смогла обеспечить себя и детей, Бэл отправилась вместе со своим небольшим семейством к родителям мужа в Массачусетс. Местная школа нуждалась в учителях. Бэл стала преподавать. Роберт сидел у нее на уроках. Пришлось заучивать множество стихов, твердить на память отрывки из длинных классических трактатов, вновь слушать шотландские баллады, запоминать старинные песни. Викторианское традиционное образование привило мальчику любовь к латыни, греческому и античной культуре.

Прошлое семьи зыбко – было? не было? Пригрезилось ли в смутных намеках, подозрениях, историях в многочисленных пересказах?.. Биография матери и отношения родителей, как, впрочем, их совместная жизнь, в туманных воспоминаниях; прошлое подернуто флером романтизма – и лжи, лжи, лжи… Так думает юный Роберт. Зрелый Фрост принимает меры предосторожности. Искажает. Откровенно лжет, избегает, уклоняется. Придумывает, привирает. Например, из Дартмута – колледжа в Нью-Гемпшире, куда поступил, покинув Гарвард, – он ушел сам. На самом же деле столкновение с реальностью обернулось настоящей «дедовщиной», издевательствами, тупой зубрежкой. Говорят, из Дартмута его исключили за «художественную» стрижку – развлекаясь, Роберт подстриг одного из студентов.

Втайне страдая, считая себя незаконорожденным, уменьшал возраст на год – спасал честь матери. Создавал художественную автобиографию – из фактов (или измышлений), которыми пожелал поделиться с окружающими. К моменту, когда пресса и читающая публика заинтересовалась его биографией, основным источником «фактов» стало издание, опубликованное «официальным» биографом Фроста, Лоуренсом Томпсоном. Фрост сам доверил Томпсону эту почетную роль – своего рода насмешка над судьбой. Вернее, следование судьбе. Лоуренс Томпсон, коего он терпеть не мог, биограф. Томпсон, который ненавидел Фроста!

«Спасите меня от Лэрри!» – с этими словами Фрост обращался к своим друзьям. «Защитите» и «спасите». По прошествии двадцати семи лет Стэнли Берншоу, редактор Фроста, выполнит просьбу поэта. В свое время, когда Фрост обратился к нему, Берншоу был потрясен этим заявлением: «Но ведь вы сами назначили его своим официальным биографом… Почему бы вам не запретить ему писать… о вас? У каждого есть такое право». – «Теперь уже слишком поздно. Я дал ему слово». – «Но ведь это было двадцать лет назад. Вы доверяли этому человеку. Как вы могли знать, что он изменится? Вы думали, что можете ему доверять. Наверняка он изменился, если вы ищите от него защиты». – «Мне нужна правда. Мне нужна защита от лжи, всяческого рода лжи». Фросту было восемьдесят пять лет.

В 1926 году Фрост выступал с лекциями перед начинающими поэтами в Уэслианском университете. Лэрри Томпсон, чье стихотворение он поначалу раскритиковал, а затем неожиданно похвалил (чем расположил его к себе на многие годы), по всей видимости, испытывал к нему чувства самого возвышенного рода – идеализировал Фроста. Впрочем, Томпсон писал о своей искренней любви к Роберту. Почти обожании. На протяжении нескольких последующих лет они переписывались, а в 1939 году Фрост «назначил» Томпсона своим «официальным биографом», при условии, что биография эта будет опубликована уже после его смерти. «Монстром эгоизма» называли Фроста с легкой руки его официального биографа, получившего за свои труды Пулицеровскую премию, который писал о Фросте: «невозможно себе представить более отвратительного человека», «подлец, страдающий манией величия», «наихудший пример общественного злоупотребления в американской литературной жизни».