Чтение онлайн

Я не ответил, так как заказывал по телефону такси. Заказав на пять утра, положил трубку, сказал ей:

— Все в порядке.

Она удовлетворенно кивнула и отвернулась от меня.

Потушив свет настольной лампы, я откинулся на подушки.

— Как сын?

Она сразу ответила:

— Здоров. По-прежнему на пятидневке…

Помолчав, я, почему-то волнуясь, поинтересовался:

— А ты?

Людмила не поняла:

— Что я?

— Делаешь?

— Развлекаюсь.

— Я серьезно.

— И я серьезно.

— Не работаешь?

Она беспечно ответила:

— На полставке, как раньше.

Между нами вновь повисла тяжелая тишина. Я не выдержал:

— Зачем ты все-таки приехала?

Людмила спокойно сказала:

— Я же сказала, не знаю.

Я лежал с открытыми глазами, глядел в потолок. По нему время от времени скользил свет от автомобильных фар. Я подумал: «Все повторяется. Опять так же, как со Светланой в Леселидзе. Все было и ушло. Как вода в песок».

Я попытался вспомнить прежнее тепло к этой женщине — своей бывшей жене, — ничего не вышло. Она была чужая…

Утром Людмила разбудила меня.

— Может, ты меня проводишь?

Она была уже одета. Я накинул халат, взял костыли. Мы тихо прошли коридором больницы, вышли на улицу. У входа ждало такси. Было очень рано, только светало, меня пробирала легкая дрожь.

Людмила открыла заднюю дверцу машины и вдруг, точно что-то вспомнив, обернулась ко мне.

— Да, — произнесла она, — совсем забыла. Ты ребенка не хочешь взять?

Я напряженно спросил:

— Насовсем?

— Да.

Я тоскливо понял — вот зачем она приезжала. Помолчав, я тихо сказал:

— Возьму. Как встану на ноги, возьму.

— Счастливо. — Она захлопнула за собой дверцу и, сидя в машине, чуть помахала мне рукой.

Такси понеслось в сторону аэродрома… Мои дела пошли на поправку. Наступило сращение, наверху нога полностью удлинилась. За один раз, без отдыха (уже без костылей — на двух палках) я мог пройти более трех километров. Но это не приносило радости. После отъезда Людмилы мне сразу стало очень тоскливо. Я уже начал привыкать к больнице, и надо же было жене появиться.

Как-то Калинников пришел ко мне в палату. Он сразу подметил мое подавленное состояние.

— Что такой невеселый? — осторожно поинтересовался он. — Все у вас идет хорошо, скоро выпишем.

Я неопределенно отозвался:

— Да так…

И вдруг ни с того ни с сего выложил ему историю своего развода. Про то, как удачно складывалась жизнь и как все вдруг сломалось. Мне давно хотелось выговориться, и поэтому меня словно прорвало…

Доктор серьезно выслушал меня. Наконец сказал:

— У меня не легче было… Только не это главное.

— А что?

Он твердо ответил:

— Дело.

Я усмехнулся:

— Где же мне его теперь взять?

— А прыгать? — улыбнулся Калинников. — Или вы больше не собираетесь?

Я спросил:

— Зачем же вы меня так… жестоко успокаиваете?

Доктор нахмурился:

— Не понял?

— Допустим… допустим, я снова начну тренироваться. Затрачу массу воли, сил, нервов, энергии. Я это могу. Но если смотреть правде в глаза, тем, кем я был до катастрофы, мне уже никогда не стать.

Калинников молчал, ждал, что я скажу дальше.

— Два метра… Пусть два десять, ну, максимум, два пятнадцать! Больше мне не прыгнуть! После такой травмы — нет! А два пятнадцать на международной арене — результат ниже среднего, понимаете? Стоит ли из-за такой чепухи копья ломать?

Доктор спокойно сказал:

— Стоит.

— Зачем? Надо уходить. И именно сейчас, когда еще жива в памяти людей моя прежняя слава и когда тебя все жалеют. Будут говорить: «Если бы не авария, он бы два сорок перепрыгнул!» А так выйду в сектор, и что — смех трибун, в лучшем случае сочувствие прежних болельщиков. Ведь так же?

Глядя в пол, Калинников сказал:

— Если бы я заботился о том, как выгляжу в глазах окружающих, наверняка бы ничего не добился. Вы меня понимаете?

— В смысле?

— Меньше надо думать о себе, больше о своем деле.

Я с горечью воскликнул:

— Да какое же это дело, если от него никому проку не будет?

Доктор убежденно заверил:

— Будет.

— Какой?

— Если вы прыгнете хотя бы два метра, я первым стану преклоняться перед вами. Первым!

— Почему? — удивился я.

— Сейчас объясню.

Калинников замолчал, раздумывая, барабанил пальцами по столу.

— Когда я вижу таких упорных, целеустремленных людей, каким вы были до катастрофы, — наконец сказал он, — во мне возрастает психоэнергетический потенциал. «Значит, и я, — говорю я себе, — могу сделать еще больше, чем до этого». Казалось, наступил предел человеческих возможностей, а он его преодолел. Значит, и передо мной не должно существовать неразрешимых трудностей. И так все люди. Каждый проецирует ваши рекорды на свои собственные возможности, раздвигает их рамки. Иногда слышишь: чего в этом спорте мудреного? Ногами дрыгать? Скакать головой вниз? Не согласен. Это стимулятор. Большой стимулятор миллионов людей. А вы говорите — не дело!

Я молчал. Мне было неловко. Я, который жил спортом, никогда так не думал о нем.

Калинников поднялся со стула, добавил:

— Люди более всего нуждаются не в здоровье — чаще всего оно у них есть, — а в духовной поддержке. Им нужно постоянно напоминать, что единственный выход из того или иного затруднения или несчастья — бороться с ними. Другого пути нам не дано. А вы, за судьбой которого следит масса людей, прыгнув на свои два метра, очень поможете им в этом. Не изменив себе, вы преодолеете определенный барьер в сознании многих людей. Всего хорошего!

Он направился к дверям, но перед тем, как выйти, доктор улыбнулся мне и сказал:

— Кстати, именно поэтому я вас в взял вне очереди!

Я вдруг понял, зачем люди во все века искали и продолжают искать пресловутый смысл жизни. Не только ради истины. Нет… Для счастья. Человек, который только что исчез за дверьми, попросту подарил мне его. Подарил, может быть, сам об этом и не догадываясь.

Через полмесяца, проходя за день до пяти километров, я стал передвигаться с одной палкой. Нога срослась, удлинилась не на три с половиной сантиметра, а на целых четыре, манипуляции с аппаратом были закончены, мою голень Калинников поставил на фиксацию. Он сказал мне: