Не нужна
Шрифт:
— Вот я так и знала. Пока ты до чего-нибудь дослужишься, убеждения-то твои сколько ещё раз изменятся!.. Устраиваться нужно; жизнь в столице дорогая, а хуже людей быть не захочется; дети пойдут; жена твоя — не в укор будь ей сказано! — избалованная: няньки да мамки нужны будут… Столько явится своих забот, что и, не?хотя, забудешь про мать!.. Как же мне, родной, не тужить?
— Ну, мама, ты слишком уж мрачно смотришь на всё! — с улыбкой возразил сын, но, чувствуя, что теперь, с женитьбой и выработавшимися у него новыми взглядами на жизнь, мать, действительно, отошла для него на второй план, и желая доказать себе и ей противное, он наклонился к ней и нежно поцеловал её руку.
Ирина Егоровна заплакала.
— Нет, нет, не утешай меня: материнское сердце не обманет! Обидно только, что растила, растила сына, сколько забот положила, сколько слёз пролила и вижу, что не для себя лелеяла, а для других!
Просвирня плакала долго и неутешно. Видя её слёзы, взгрустнул и Вася. Ему до боли жаль было своего прошлого, своего простого, ясного мировоззрения, такого же простого и ясного, как окружавшая его природа, всей этой тихой, несложной жизни с её мелкими на взгляд заботами и интересами. На что меняет он эту прежнюю жизнь? Даст ли та, новая жизнь, что-нибудь лучшее?
Но молодость, здоровье и уверенность в себе взяли верх над нахлынувшими внезапно сомнениями. Новая жизнь казалась такой заманчивой, а вся убогая сельская обстановка такою жалкою и скучною. Чтобы поскорее прекратить дурное настроение, Вася зевнул и сказал:
— Ну, мама, прости, я пойду спать, с дороги усталость чувствую.
— Иди с Богом, я тоже скоро лягу! — ответила Ирина Егоровна.
Она перекрестила сына, и они расстались. Несмотря на усталость от хлопот и треволнений пережитого дня, просвирня долго молилась пред образом, а Вася, как лёг, так и заснул безмятежно.
V
На следующий день молодые сделали визиты батюшке и о. дьякону. Добродушный о. Герасим растаял сразу; матушка же попадья крепилась долго, сохраняя чопорность, но под конец не выдержала своей роли: природная доброта, болтливость и чисто-русское гостеприимство взяли верх. Она насильно потчевала гостей всевозможными питьями и яствами, уже называя их не по именам и отчествам, а просто «детками». Миля очень понравилась матушке за то, что была не гордая и весёлая.
Визит к дьякону был менее удачен. Не имея наготове приличных случаю угощений, какие были у батюшки, дьякон взял у лавочника коробку сардин, которые оказались весьма недоброкачественными, так что до них никто не дотронулся. К столу ежеминутно лезли бесчисленные дьяконские ребятишки, и дьяконица всё время из-за них сердилась и волновалась. В довершение всех бед сам дьякон не устоял перед соблазном и, махнув рукой на непьющих гостей, напился один и завёл несоответствующие разговоры, так что гости поторопились раскланяться.
— Вот поди ты, — проговорил Вася, когда они с женой сошли с дьяконского крыльца, — оба милые, добрые люди, а как несуразно сложилась жизнь!
— Да, у них как-то грязно, у меня даже голова разболелась… — заметила Миля.
— Как же тут быть чистоте? Ты подумай: дьякон страшный лентяй, и всё хозяйство на одной дьяконице, а тут ещё каждый год дети!.. Но вот как-нибудь вскоре я покажу тебе другой тип. Это — мой приятель, мельник, верстах в трёх отсюда; там чудная местность, огромный рыбный пруд, пчельник, дом — полная чаша, а сам хозяин человек кроткий, богобоязненный, живёт исключительно по заповедям Божиим, понимая их в их буквальном смысле. Сказано: «в поте лица добывай хлеб свой»… Он и верит, что Бог благословляет один только труд землепашца… Все остальные занятия и профессии мельник порицает. По субботам и перед праздниками, как только вечерня он бросает работу, одевает чистое платье и идёт в церковь. Что бы ни случилось, как бы ни было нужно, уж в праздник он не ударит палец о палец, памятуя заповедь: «помни день субботний»…
— А он семейный? — спросила Миля.
— Нет, совсем одинокий, вдовец… — ответил Вася. — Вот как-нибудь на днях мы и совершим к нему на мельницу прогулку.
Каждое утро, тотчас после чаю, вплоть до обеда, который всегда бывал по-деревенски, не позднее двух часов, молодые люди отправлялись бродить по окрестностям. После обеда, в самую жаркую пору дня, они удалялись на огород под развесистые берёзки и читали что-нибудь вслух из захваченных с собою книг, пока не являлась с приглашением пить чай Авдотья, всецело отдавшая себя по случаю приезда гостей в распоряжение просвирни. Позднее, когда жара совсем спадала, Вася с Милей опять шли гулять или же, подчиняясь терёшинскому обычаю собираться вечерком побеседовать на крылечке батюшкиного дома, отправлялись туда и просиживали там в разговорах до ночи.
Кроме о. Герасима и дьякона, молодые люди никому из сельской интеллигенции не сделали чести своим посещением.
Вследствие этого писарша долго находилась в ярости, срывая свой гнев на ни в чём неповинном, робком, смирном муже.
— Какой ты есть мужчина? — пилила она его день и ночь. — Кто тебя и начальством-то поставил и тот дурак! Ему плюют в глаза, а он хоть бы тебе что!.. Что мы хуже пьяницы-дьякона, что ли? Или принять не умеем? Окажите пожалуйста!
— Что же мне, матушка, за шиворот их что ли тащить, когда они к нам нейдут? — оправдывался писарь.
— Да, если честью нейдут, так и за шиворот можно, чтобы не зазнавались! Разве мы не начальство? Скажите пожалуйста!
Видя, что муж не предпринимает никаких мер к исполнению её желания, писарша после долгих раздумий порешила с этим вопросом очень просто.
— Я, положим, догадываюсь, почему они к нам нейдут… — многозначительно заявила она однажды.
Писарь с любопытством приподнял голову от донесения, которое он составлял на имя земского начальника.
— Очень просто! — открыла, наконец, свою тайну Анфиса Гавриловна. — Молодуха-то наверно ревнивая, а тут, видит, молодая дама, ну, и, конечно, побаивается!..
— А-а, ч-чёрт! — отплюнулся писарь. — Я думал и в самом деле что-нибудь путное скажет!
Ни Ирина Егоровна, проводившая всё время в хлопотах со стряпнёй для дорогих гостей, ни сами гости не заметили, как пролетела неделя со дня их приезда. Погода испортилась: пошли непрерывные дожди с холодными ветрами, и стало очень похоже на осень. Волей-неволей молодым людям пришлось сидеть дома, в одной тесной горенке, куда постоянно проникал чад из кухни. Это обстоятельство не могло не отразиться на настроении гостей, особенно Мили. Она заскучала и всё чаще и чаще начала поговаривать об отъезде, рисуя в самых радужных красках жизнь на подмосковной родительской даче, где всегда ей было так весело, благодаря обширному кругу знакомых. Наконец, дождавшись, когда погода немного прояснилась, в конце второй недели по приезде, решено было ехать в Москву. Ирина Егоровна, утомлённая стряпнёй и всевозможными заботами об удобстве гостей, а также, примирившись постепенно с фактом, что сын совсем ей больше не принадлежал, отнеслась к этому решению довольно равнодушно и особенно не старалась уговаривать детей пожить подольше. Назначен был день отъезда. Просвирня напекла в дорогу отъезжавшим пирожков и булок. Часов в семь вечера к её домику были поданы лошади. Надо было поспеть к одиннадцатичасовому почтовому поезду на ближайшую железнодорожную станцию в сорока верстах от Терёшкина. Проводить отъезжавших собрались о. Герасим с матушкой и всё семейство дьякона. Каждый старался быть чем-нибудь полезным путникам, советуя, куда что уложить и как удобнее усесться. Пока укладывались в экипаж вещи, Вася отозвал мать в дом и дал ей двадцатипятирублёвую бумажку.
— Так ты, пожалуйста, мама, — сказал он на прощанье, — все свои чёрные мысли оставь и верь, что относительно тебя я никогда не изменюсь: каков был, таков и буду! Благослови же меня, мама, на новую мою жизнь!
— Господь тебя благослови! — стала крестить его мать и зарыдала, прильнув к нему на плечо.
Вася не выдержал сцены прощания и заплакал сам, Он горячо целовал мать в руки, в голову и щёки, пока не услышал серебристого голоска вбежавшей в сени жены. До боли стиснув в объятиях мать, он в последний раз поцеловал её и вытер платком катившиеся из глаз слёзы.
Все провожавшие вошли в дом и по русскому обычаю чинно расселись по местам. Авдотья, не нашедшая себе места в горнице, уселась на край сундука у дверей кухни. На всех лицах было что-то торжественно-важное. Только один ребёнок на руках дьяконицы не признавал ничего и без стеснения колотил об стену сухой, как камень, баранкой. После нескольких минут молчания о. Герасим встал первый, а за ним все остальные. Прочитав краткую напутственную молитву, он благословил отъезжавших, после чего началось прощание. Когда все вышли на крыльцо, и путники уселись в экипаж, Вася сказал матери: