Чтение онлайн

Ещё сильнее рассердившись, я перенеслась обратно в покои Баса с тяжеленным ведром воды и принялась вымещать злость, отдраивая их до блеска.

Я даже протёрла каждую-каждую раму на его картинах! И на портрете, конечно же, заодно высказала ему прямо в лицо всё, что думаю о возмутительных размерах его кровати.

Я даже сняла и вытряхнула во дворе балдахин и шторы! А постельное белье и покрывало оставила на солнышке сушиться. Благо, теперь я знала, где фонтан, а значит, могла «скакать» туда-сюда, сколько мне заблагорассудится, ориентируясь на маяк-воспоминание.

Правда, когда мыла полы в кабинете, завесила портрет обратно. Мне показалось, что он на меня неприлично пялится своими бесстыжими глазами.

В конце концов, когда солнце пустилось по дуге в сторону крыш, я оглядела свою работу, с удовлетворением констатировала, что всё сверкает, а также уже без удовлетворения – что мне пора добавить в список ещё один пункт, «постараться не поехать кукушечкой».

Потому что разговоры с портретами и смущение от необходимости при них нагибаться – это, конечно же, перебор.

Снова отдёргиваю занавесь.

– Доволен? Этого ты добивался? Свести меня с ума?

Бастиан с портрета довольно улыбается и не спорит.

Подаюсь ближе, рассеянно веду кончиками пальцев по выцветшей позолоте резной деревянной рамы. Закусив губу, снова смотрю.

Сейчас он стал красивее, чем в свои восемнадцать лет. Вот эта почти женственная смазливость ему не очень шла. Шелка и бархат, инкрустированные драгоценными камнями и до блеска отполированные, без единой царапины парадные доспехи… Это всё не его.

Ему идёт тьма.

Невольно сравниваю. Жестокая память помнит каждый штрих. Я сама бы нарисовала новый портрет, если б умела.

Я помню так остро и отчаянно, что стоит закрыть глаза – и его лицо передо мной, как живое.

Резкие, мужские черты. Он стал шире в плечах, волосы больше не выглядят, словно они ухоженнее, чем у меня – стрижены короче, чем на портрете, у него теперь не зеркальный шёлк, а лохматая, буйная грива.

Нарисованный цветок держат такие белые, изящные руки! Сейчас у него руки грубые, но сильные… кажется, он говорил, что в камере умудряется делать какие-то физические упражнения, чтобы не превратиться в живой скелет.

Этот юноша, изображённый придворным художником, – полуденное солнце, такое же яркое, как в небе над Саутвингом, он сверкает и слепит бликами доспехов, беспечно соблазняет улыбкой.

Бастиан сейчас – полуночная тьма, он соткан из теней и тянет туда, во тьму, гипнотическим мерцанием тёмных глаз. И мне кажется, он разучился улыбатьсятак.

Отдёргиваю руку, сжимаю пальцы в кулак.

Я уже чувствую предвестники наступления ночи. Меня кроет. У меня начинается ломка.

Срочно отвлечься!

Что там ещё было в моём списке?

Слишком долго я проторчала во дворце, беседуя с портретами – или со своей поехавшей кукушкой.

Когда материализуюсь на центральной площади Саутвинга, помня о том, что там всегда бродят какие-нибудь мелкие разносчики еды и лоточники торгуют всякой снедью, солнце уже бросает последние золотые лучи на город.

А мне не хочется бродить по малознакомому месту в темноте. Некстати вспоминается мрачноватое напутствие Малены.

«Тьма идёт за тобой по пятам…»

«В Саутвинге выходи только в дневное время»

Как на зло, торговцы тоже, видимо, предпочитают утренние часы, к вечеру почти все уже распродали свой товар и ушли. Ставни на окнах лавочников закрыты. Народу на площади почти нет – сегодня ведь не выходной, и не праздник.

Торопливо иду к бабулькам на самом краю площади, которые принесли с собой переносные стульчики и ведерки, накрытые чистыми тряпочками – хотя бы они еще здесь, переговариваются о том о сём, обсуждают прохожих.

Правда, у них в основном ягоды и овощи, а мне ужасно хочется чего-то посытнее.

Вот, что значит хорошо физически поработать – впервые за много дней у меня проснулся аппетит!

– Пирожков не желаешь, милая? С мясом! – догоняет меня оклик старушки, мимо которой я уже успела пройти.

Возвращаюсь.

Пирожки с мясом – это ровно то, что сейчас способно вернуть меня к жизни.

– Сколько? – машинально лезу правой рукой в кошель, притороченный к поясу. К счастью, я догадалась взять с собой денег, не то пришлось бы прямо сейчас прыгать к брату и клянчить, а я ужас как этого не люблю.

– Такой красавице – бесплатно! – старушка щерит беззубую улыбку, я благодарю, тяну руку за протянутым пирожком…

А потом на моём запястье смыкаются костлявые пальцы.

Прозрачные старческие глаза стремительно заволакиваются тьмой.

Стираются звуки и цвета вокруг. Последний солнечный луч погас, вся площадь погружается в глубокую тень.

– Взамен попрошу тебя всего об одной услуге, милая! Пойдём со мной. Я хочу показать тебе одно место. Одно особенное место.

Вот с чужими людьми у меня реакция на нежелательные прикосновения работает отлично.

Почему так не работала с Бастианом? Видимо, сбой в организме случился, не иначе.

Смазывается фокус на окружающей реальности, чёрные глаза отдаляются, сухие горячие пальцы соскальзывают с запястья. Перемещаюсь прыжком на несколько шагов вглубь площади. Случайных прохожих в такой час уже совсем почти нет, я ни в кого не врезаюсь, по счастью.

Подозрительная бабка пытается встать с места, но у нее спину скрючило, и ничего не получается. За мной она не пойдет… и я растерянно смотрю, как она стоит пару мгновений, кряхтя и прижимая руку к пояснице. А потом плюхается обратно и как ни в чём не бывало возобновляет скрипучий разговор со своей соседкой. Та косится перепуганно и принимается спешно складывать свои вязаные носки и вышитые носовые платочки.

Я беру себя в руки, успокаиваю дыхание и медленно двигаюсь обратно. Как я счастлива обладать магией! Это моя защита. Никогда ещё… почти никогда не подводила. Могу себе позволить быть храброй. Надо понять, что происходит.

– Пирожков, милая? – улыбается бабулька. Встречает меня так, будто видит впервые в жизни.

Я смотрю в прозрачно-голубые глаза, в которых та, особая блаженная невинность, какая бывает только у очень пожилых людей и у маленьких детей. И понимаю, что так и есть. Вот этими глазами – видит впервые.