Не отступать и не сдаваться. Моя невероятная история
Шрифт:
Я сообщил Птице, что согласен. Двое сотрудников токийского радио (так они представились, хотя, вероятно, это были агенты разведки) попросили меня написать собственную речь.
Меня привезли на радиостанцию 18 ноября 1944 года и провели экскурсию по всей территории. Радио располагалось в красивом новом здании. Я даже пообедал в их кафетерии, устроенном на американский манер.
Они показали мне комнаты, похожие на гостиничные номера, где на кроватях было постельное белье, что производило сильное впечатление на фоне той широкой, гладко оструганной доски, на которой я спал в Омори. Настоящее искушение.
Я выступил в эфире с речью и даже умудрился вскользь сообщить о других солдатах, которым тоже удалось выжить. В течение долгих месяцев я и понятия не имел об эффекте, произведенном моим выступлением, а ведь оно неимоверно обрадовало моих друзей и родных. Кажется, к тому моменту мои родители уже получили письмо от президента Рузвельта с сообщением о моей смерти. Поэтому их радости не было предела, когда они узнали, что слухи о моей гибели оказались, мягко говоря, преувеличенными.
Две недели спустя двое «сотрудников» токийского радио снова привезли меня на станцию. Они похвалили мой «красивый радийный голос», подарили тяжелое зимнее пальто и отвели в кафетерий. Там я познакомился с одним американским и двумя австралийскими солдатами, которые, по словам японцев, тоже делали радиовыпуски и пользовались всеми преимуществами такого сотрудничества.
Все трое пожали мне руку, пряча при этом глаза. Как по мне, это означало: «Послушай, мне очень жаль, что я оказался в этом деле. Мне стыдно. Не делай того же».
Было бы здорово, если бы они сами последовали своему немому совету. Зато теперь я нашел разумное объяснение тому, почему Птица выделял меня из общей массы, одаривая своим жестоким вниманием. Они хотели обработать меня, чтобы сделать пешкой в руках пропагандистов. Почему? Потому что я был не каким-нибудь рядовым солдатом. Я прославился в то время, когда атлеты-победители приравнивались к звездам кино (и с тех пор ничего не изменилось). А если человек влачит жалкое существование и ему вдруг предлагают лучшую жизнь, он, скорее всего, согласится. Те трое солдат, с которыми я познакомился, очевидно, пошли на сотрудничество в обмен на чистую постель и еду.
Если бы мне снова предложили написать сценарий выступления или позволили действовать экспромтом – любой вариант, который бы никак не компрометировал меня и не попахивал предательством родины, – я бы, возможно, согласился опять выступить на радио. Но на этот раз офицеры разведки хотели, чтобы я озвучил то, что написали они.
Я прочел несколько предложений. Мерзость. От написанного с души воротило.
– Нет, я не могу это прочитать.
– Но ты должен.
– Нет. Совершенно не похоже, что это написано мной, – возразил я. Думаю, мне следовало выразиться иначе, потому что офицеры решили, что, если отредактировать несколько слов, я сдамся. Но я безапелляционно отклонил их предложение: «Нет. Я абсолютно точно не буду это читать».
Вот текст, который они мне дали, слово в слово:
Что ж, хотите верьте, хотите нет… Перед вами один из тех везунчиков, которые… А может, на самом деле не так уж мне и повезло… Как бы то ни было… У микрофона я, Луи Замперини, двадцати семи лет, уроженец Лос-Анджелеса, Калифорния… Старые добрые Соединенные Штаты Америки. Говоря «везунчик», я имею в виду, что я все еще жив и здоров…
Они вышли из комнаты, чтобы посоветоваться. Пока их не было, я запихнул копию этой речи в карман, решив, что они ее не хватятся. Когда они возвратились, один из них сказал: «Раз вы отказываетесь читать это, полагаю, вам придется вернуться в лагерь и ваши наказания продолжатся».
Полагаю? Он что, решил дать мне шанс передумать?
– Нет, я точно не буду это читать, – твердо ответил я. Ведь как офицер я давал клятву, а как американец обещал хранить верность своей стране и защищать ее. Японцы могут как угодно наказывать меня, но они не в силах изменить мой характер. Ведь это все, что у меня оставалось.
Честно говоря, я полагал, что, несмотря на все угрозы, отказ выходить в эфир повторно мог на самом деле сыграть в мою пользу. Если за ослушание меня переведут в другой лагерь, я по крайней мере стану недосягаем для Птицы. И в любом случае новая жизнь окажется лучше той, что была у меня на тот момент.
К моему удивлению, Птицу перевели еще раньше, чем меня, – может, его тоже наказали из-за моего отказа сотрудничать. Но пришла и моя очередь: 1 марта 1945 года меня на поезде отправили в Наоэцу, находящийся в 250 милях к северу от Токио.
Вытянувшись по струнке, мы стояли во дворе лагеря 4-B в ожидании инспекции. Земля была покрыта снегом, сугробы вокруг достигали десяти-двенадцати футов в высоту.
Минуты на ледяном ветру казались вечностью. Наконец появился командующий. Им оказался Птица.
В книге «Дьявол, наступающий мне на пятки» я описал этот момент так:
Я стоял, вперив остекленевший взгляд в одного из солдат. Буквально за секунду я потерял всякую надежду. В голове проносились мысли: «Что же они со мной сделали! Все тщетно. Выхода нет. Ниже падать просто некуда. Самая жестокая шутка из возможных. Это поцелуй смерти». Я вдруг подумал, что мне никогда не спастись от Птицы.
Ватанабэ прошелся вдоль наших рядов и увидел меня. Его черные глаза впились в мои. Смотреть на него было невозможно, равно как и отвести взгляд. Его губы растянулись в полоумной сардонической улыбке. Он, похоже, нисколько не удивился, увидев меня.
Я не мог позволить себе впасть в отчаяние. Это не в моих правилах. Я решил, что сделаю все возможное, чтобы выжить. Начиная с того момента и до самого окончания войны, когда нас наконец освободили, я в полной мере познал смысл фразы «Не отступать и не сдаваться».
Никому не позволяйте ущемлять ваше чувство собственного достоинства
За два с половиной года, проведенных в японских лагерях для военнопленных, я заметил, что больше остальных страдали солдаты, которые не хотели мириться со своим положением. Нам требовались все наши скудные силы и вся энергия ума, чтобы элементарно дожить до вечера. Парни сами подтачивали собственные ресурсы, отказываясь принимать наш временный (как все мы надеялись) жребий. Я же решил относиться к своему статусу узника как к некоему вызову – словно мне нужно было одержать победу в забеге. И это автоматически ставило передо мной цель. Естественно, я мечтал о доме, семье, но, к сожалению, пока приходилось довольствоваться грубой реальностью.
Я принял как неизбежное ежедневные избиения Птицы, устраиваемые им в Омори, а потом и в Наоэцу. Мне пришлось. Я никогда не жаловался. Меня вырубали ударом, я падал, утопая в крови, поднимался, меня снова сбивали с ног, я снова поднимался… Я ожидал удара. Я бы ни за что не позволил страху сломить меня. Иногда мне требовалось два дня, чтобы прийти в чувство, но я всегда был настроен на победу. Я был несгибаем. Ему ни за что не одолеть меня.
Однажды Птица попросил меня присмотреть за козой, но предупредил: «Если она вдруг сдохнет, сдохнешь и ты». Коза умерла. Я знал, что он мог убить меня, но вместо этого он решил унизить меня. Возможно, он решил, что наконец сломает меня; я не могу знать, что им двигало в тот момент. В качестве наказания я должен был поднять над головой тяжелую деревянную балку и держать ее так до тех пор, пока он не отведет от меня взгляд, – а он все смотрел, смотрел и смотрел.
Меня хватило на тридцать семь минут. Один из заключенных засекал время. Жестоко. Никто поверить не мог в то, что я не сломался, и меньше всех Птица. Может, я бы продержался дольше, но Птица ударил меня в живот, из-за чего я упустил балку.
Жизнь в лагере закалила меня и научила достойно нести выпавшее на мою долю бремя. Это означало не сдаваться ни при каких обстоятельствах. Как когда-то сказал мой брат: «Неужели одна минута боли не стоит целой жизни, полной славы?»
Но не славы я искал в Наоэцу. Я просто не хотел доставлять Птице удовольствие глумиться над моим чувством собственного достоинства. Никому не позволяйте делать это.