Чтение онлайн

Потом откуда-то явился наш взводный и развел нас по шесть-семь человек к танкам.

Мы очень долго ждали рассвета под дождем. И когда уже совсем привыкли к такому состоянию и готовы были ждать вечно, ночная темь, изредка прошиваемая белыми нитками трассирующих пуль, стала еще более сгущаться. Затканное дождем небо почернело, как обугленное. Мы перестали видеть друг друга. Мы слышали только учащенный стук сердец, наполненных большим ожиданием, и удары свинцово-тяжелых капель дождя о броню. Мне казалось, что сталь стонала под этими каплями.

Но вот степная балка внезапно ожила, как пробудившееся чудовище. Заворошились, забегали люди, с приглушенным гудом танки стали пятиться из земляного укрытия, вскидывая стволы. Над башней нашей машины заколыхался блестящий штырек рации.

Опережая команду, мы кинулись на танк, прикипая к скользкому железу, нащупывая деревенеющими пальцами выступы, чтобы можно было удержаться на бешеной скорости в бою.

И вот наступил рассвет. Он был самым диковинным и ярким из всех виденных нами рассветов на родной земле. Чья-то могучая рука с грохотом раздвинула черный полог ночи, застилавший нам путь вперед. Тьма завыла на все лады, засвистела. На мгновение она смыкалась вокруг нас, чтобы отпрянуть снова и еще дальше... И в этом смертоносном говоре темноты со светом зазвучали воинственные кличи: «Третья рота!..», «Первый взвод!..», «Четвертый батальон!..»

Между двумя соседними машинами, тихо вздрагивающими от сдержанной ярости моторов, вознесся голос нашего взводного — мстительный и тревожный:

— Девятый «Б»! Приготовься к атаке!..

А сверху, в океан бушующего огня падали и падали частые тяжелые капли...

Немец был широкоплеч, мешковат, грузен. Ходил вразвалочку. От долгого сидения в танке ноги у солдата как бы разошлись в разные стороны. Переставлял он их, загребая ступнями землю. Он был даже добр — этот самодовольный увалень: уходя за кипятком к станционному зданию, вышвырнул из котелка под ноги Васятке бумажный сверток с остатками своего обеда. В свертке — надкушенная скибка хлеба со следами крупных зубов и колбасная кожура, сваленная в пустую консервную банку. Мяса в отбросах почти не осталось, хотя немец чистил колбасу небрежно, щипками, захватывая вместе с кожурой крошки сала. Острый полузабытый запах сдобренной чесноком вкусной пищи был раздражителен, манящ для голодного мальчика.

Васятка не притронулся к свертку, пока танкист не скрылся за пристанционным забором. Но и развернув, есть не стал. Мальчик решил отнести все это домой. Там его ждет больная мать и двухлетняя сестренка Манька, родившаяся в первые дни оккупации. Девочке совсем не знаком запах колбасы.

В отличие от иных, сопровождающих эшелон, танкист не прогонял мальчика. Пресытившийся медведь не замечает у себя под ногами лисенка, отбившегося от выводка. Слишком жалок был хрупкий, исхудавший русский, чтобы вызвать какие-либо опасения.

Васяткина изба стояла тут же, на взгорке. Из танка, приспособленного для стрельбы по самолетам, можно было без труда поджечь эту хату, если бы мальчик вел себя подозрительно. Но за два дня вынужденной стоянки эшелона на глухом полустанке, русский ничем не проявил себя, чтобы его можно было причислить к партизанам, взорвавшим где-то впереди мост через реку...

Мальчик лишь на короткое время отлучался с насыпи домой — когда из избы, стоявшей невдалеке от переезда, доносился пронзительный голосок непоседливой сестренки. Потом снова появлялся здесь и всякий раз садился, словно по забывчивости, немного ближе к эшелону. Как-то он прибежал к насыпи даже с девочкой на руках: настолько интересным показалось для него наблюдать, как плавно и свободно танк вращает своей массивной башней, перечеркнутой огромным белым крестом...

Большое темное дуло свесившегося с платформы ствола, уставилось на детей. Манька заревела и поползла через пыльную дорогу прочь. Немец заржал, довольный своей шуткой. Его басовитый смех устрашающе гудел из глубокой утробы танка через распахнутый люк.

Васятка не испугался, но он должен был проводить сестренку к дому, поэтому тоже ушел. Испугался мальчик позже, когда в сумерки уже в их избе появился танкист с пустым алюминиевым котелком. Возвышаясь над полураскрытым порожним бельевым шкафом и даже над иконой, у которой чадила лампадка, из-под самого потолка немец громоподобно изрек:

— Матка! Яйка, сам-огонь!..

Длинные русские слова он разрывал на части, по-смешному уродуя их.

Мать Васятки лишь застонала в ответ. Через силу она выпростала больные ноги из-под одеяла, посидела на кровати и побрела в сени. Она боялась, что гитлеровец сам начнет искать еду и напугает детей.

Пока хозяйка ворошила тряпье, разыскивая оставленные про черный день два куриных яйца, за свежесть которых она не ручалась, танкист прочно уселся на табурет возле стола. Он взял из миски залубеневшую картофелину, понюхал ее и положил обратно. Внимание его неожиданно привлекла сплющенная у горловины крупнокалиберная гильза, приспособленная под коптилку. Гильза была пуста. Почерневший огарок фитиля сильно разил соляром.

— О, дас ист руссиш электрик? — сострил пришелец.

Васятка не выдержал и крикнул, высунув голову из-под ряднушки:

— Был электрик, но полицаи движок в Кочетковку увезли...

Посередине избы сиротливо качался обрезанный шнур. Васятка отдал лампочку Маньке вместо куклы.

— Цыц! — прикрикнула на сына подоспевшая из сеней мать. Она все же робко попросила, отдав неприкосновенный запас продовольствия немцу, предварительно хорошенько обтерев яйца уголком скатерти:

— Пан! — сказала женщина, показывая на гильзу. — Бензинчику бы... Налей сюда бензину...

Васятка видел утром, как танкист нацедил из бака почти целое ведро горючего и отдал паровозной бригаде. За шнапс отдал.

Гитлеровец нехорошо посмотрел на мать, опустил яйца на самое дно котелка и рассудительно возразил:

— Бензин не карошо... Бензин — пуф! Много фойер, огонь много!.. Дом — капут. Ты, матка, капут...

Он улыбнулся, оголив крупные передние зубы. Васятка заметил, что один зуб спереди был железным и остро поблескивал в тусклом свете лампадки.

— Да мы ведь солью его разбавляем, — урезонила женщина недогадливого иноземца.

Но гитлеровец досадливо швырнул каганец на стол, замахал руками, имитируя большой пожар.

— Бензин — стратегишен! Понимайт?.. Дом капут! Айн, цвай — вагон, локомотив капут!.. — Он вздохнул: — И я — капут! Понимайт?

Последнюю фразу он произнес вприкрик, даже погрозил хозяйке пальцем, намекая на что-то. Может, поэтому Васятке больше иных слов запомнилась последняя фраза: «И я капут! Понимайт?»

В эту минуту больная и слабая мать, которую качало из стороны в сторону, вдруг показалась Васятке сильнее, чем громадный танкист. Она умела просто и безбоязненно укротить страшную силу бензина.

Танкист и на другой день не закрывал люка плотно. Он и ел, и брился, и вращал огромную башню с пушкой, не вылезая из танка, обжившись в нем домовито, прочно. И лишь перед тем, как ложиться спать, он высовывался из люка до пояса, перекидывался с патрульными одной-двумя фразами, потом хватался за массивную крышку и осторожно опускал ее на круглый лаз. Оставлял лишь небольшую щель, Чтобы в стальную кабину проникал свежий воздух июньской теплыни, чтобы слышать, засыпая, как умиротворенно стрекочут за переездом кузнечики.