Не прикасайся ко мне
Шрифт:
Впервые за весь вечер лицо отца Дамасо стало очень серьезным. Он вдруг ударил кулаком по спинке кресла и, шумно вздохнув, воскликнул:
— Либо есть церковь, либо ее нет! Вот что. Либо священники свободны, либо нет! Страна погибает, она уже погибла! — И он еще раз стукнул но креслу кулаком.
Все гости обернулись в изумлении; доминиканец откинул голову назад и взглянул на него из-под очков. Оба иностранца, гулявшие по залу, на миг остановились, переглянулись с легкой усмешкой.
— Он расстроился потому, что вы не назвали его «ваше преподобие»! — прошептал на ухо светловолосому юноше сеньор Ларуха.
— Что вы хотите сказать, ваше преподобие? Что с вами? — спросили доминиканец и лейтенант одновременно, однако различным тоном.
— Потому-то и обрушиваются на нас громы небесные! Правители наши поддерживают еретиков против служителей господа бога! — продолжал францисканец, потрясая своими огромными кулаками.
— Что вы хотите сказать? — снова спросил, нахмурив брови и приподнявшись со стула, лейтенант.
— Что я хочу сказать? — повторил отец Дамасо, повышая голос и глядя лейтенанту прямо в глаза. — Я говорю то, что хочу сказать! Я… я хочу сказать, что если священник выбрасывает с кладбища труп еретика, никто, даже сам король, не имеет права вмешиваться. А этот генералишка, этот генералишка!.. Наказание божие!..
— Падре, его превосходительство — королевский наместник! — вскричал военный и вскочил на ноги.
— Не знаю ни превосходительства никакого, ни наместника королевского! — ответил францисканец, тоже вставая с кресла. — В другие времена этого наместника спустили бы с лестницы, как это однажды сделали наши братья с нечестивым губернатором Бустаменте [17] . Да, то были времена истинной веры!
— Предупреждаю вас, что я не позволю… Его превосходительство представляет здесь его величество короля!
17
Фернандо Мануэль Бустильо де Бустаменте-и-Руэда — испанский генерал-губернатор на Филиппинах в 1717–1719 гг. В его правление особенно обострились противоречия между гражданскими и духовными властями. Предпринятые им попытки упорядочить колониальное управление и ограничить произвол орденов вызывали единодушную ненависть монахов. Несмотря на угрозу отлучения от церкви, Бустаменте арестовал епископа манильского, но в результате организованного монахами мятежа был убит в своем дворце.
— Ни короля, ни ладью! Для нас не существует иного короля, кроме законного… [18] .
— Стой! — угрожающе закричал лейтенант, словно отдавая команду солдатам. — Либо вы возьмете свои слова назад, либо завтра же утром я доложу обо всем его превосходительству!
— Идите сейчас, идите, докладывайте! — саркастически ответил отец Дамасо, приближаясь к лейтенанту со сжатыми кулаками. — Вы думаете, если на мне ряса, то я с вами не справлюсь?.. Поезжайте, я дам вам свою коляску!
18
Намек на тот факт, что испанские клерикальные группировки отказались в 1833 г. признать законной наследницей престола королеву Исабель II, выступив в поддержку ближайшего наследника короля Фердинанда VII (отца Исабель) по мужской линии — дона Карлоса, его сторонники назывались карлистами.
Дело начало принимать комический оборот, но тут, к счастью, вмешался доминиканец.
— Сеньоры, — сказал он властно и тем гнусавым голосом, который обычно отличает монахов. — Не следует смешивать разные вещи и выискивать оскорбления там, где их нет. Мы должны делать различие между словами отца Дамасо-человека и отца Дамасо-священника. Слова священнослужителя, как таковые, per se [19] , никогда не могут оскорбить, ибо они зиждятся на абсолютной истине. Слова же человека следует подразделять на те, что произносятся ab irato [20] , те, что произносятся ex ore [21] , но не in corde [22] , и те, что произносятся in corde. Лишь эти последние могут обидеть, и только тогда, если уже in mente [23] они были предопределены какой-то побудительной причиной или сорвались per accidens [24] в пылу полемики, если есть…
19
Сами по себе (лат.).
20
В гневе (лат.).
21
Устами, вслух (лат.).
22
В сердце (лат.).
23
В уме (лат.).
24
Случайно (лат.).
— Я-то знаю por accidens и por mi [25] ,, каковы тут побудительные причины, отец Сибила! — прервал военный, чувствуя, что запутывается в тонкостях схоластики, и боясь, как бы в конце концов самому не оказаться виновным. — Я знаю побудительные причины, и вы, ваше преподобие, правильно их оцените. Во время отлучки отца Дамасо из Сан-Диего викарий похоронил одного весьма достойного человека… да, весьма достойного, я не раз имел с ним дело и был принят в его доме. Он, говорят, никогда не исповедовался… Ну, и что? Я тоже никогда не исповедуюсь… Однако то, что он кончил жизнь самоубийством, ложь, клевета. Такой человек, как он, имеющий сына, которому он отдал всю свою любовь, на которого возложил все свои надежды, человек, верующий в бога, исполняющий свой долг по отношению к обществу, человек честный и справедливый, — не может быть самоубийцей. Так мне кажется, а об остальном я умалчиваю, и будьте мне за то благодарны, ваше преподобие.
25
Для себя (искаж. лат.).
Повернувшись спиной к францисканцу, он продолжал:
— Так вот, этот священник по возвращении в город взгрел бедного викария, заставил разрыть могилу, вынести тело с кладбища и закопать его бог знает где. Жители Сан-Диего оказались настолько трусливыми, что не протестовали. Правда, немногие знали о происшедшем — у покойного не было там ни одного родственника, его единственный сын находится в Европе. Но его превосходительство узнал об этом; будучи человеком, не терпящим несправедливости, он потребовал наказания… и отца Дамасо перевели в другой городок. Вот и все. А теперь, ваше преподобие, можете вдаваться во все ваши тонкости.
Промолвив это, он отошел в сторону.
— Весьма сожалею, что, не зная этой истории, затронул такой деликатный предмет, — сказал с огорчением отец Сибила. — Но в конце концов, перемена места принесла вам только пользу…
— Какую там пользу! А сколько теряешь при переселениях… и бумаги… и… и вообще все идет прахом! — злобно буркнул отец Дамасо.
Позже беседа приняла более спокойный характер.
Между тем появились новые гости и среди них — пожилой, хромой испанец с добрым и кротким лицом, он вошел, опираясь на руку немолодой, одетой по-европейски филиппинки с размалеванными щеками и фальшивыми буклями.
Уже знакомые нам обитатели гостиной радушно приветствовали чету и усадили доктора де Эспаданья и его супругу донью Викторину рядом с собой. В этой пестрой компании можно было заметить также нескольких журналистов и купцов, которые здоровались со всеми и со скучающим видом слонялись из угла в угол.
— Не могли бы вы мне сказать, сеньор Ларуха, что за человек наш хозяин? — спросил белокурый юноша. — Я ему еще не представлен.
— Говорят, он куда-то уехал, я тоже его не видел.
— Нет тут никакой надобности в представлениях! — вмешался отец Дамасо. — Сантьяго — человек простецкий.
— Да, пороха он не изобретет, — добавил Ларуха.
— Вы уж скажете, сеньор Ларуха! — нежно упрекнула его донья Викторина, обмахиваясь веером. — Как же может бедняга изобрести порох, если его, говорят, уже давным-давно изобрели китайцы?
— Китайцы! Вы что — спятили? — воскликнул отец Дамасо. — Чепуха! Его изобрел францисканец из нашего ордена, брат… как его там… Савальс [27] , в… седьмом веке!
— Францисканец? Ну, и что же; он, наверное, был миссионером в Китае, этот самый отец Савальс, — сказала докторша, которую не так-то легко было переубедить.
27
«Ученым» разговором отца Дамасо и докторши об изобретении пороха Рисаль подчеркивает невежество монаха. Савальс — один из реакционных политических лидеров Испании (карлист), современник описываемых событий.
— Шварц, хотите вы сказать, сеньора, — заметил отец Сибила, не глядя на нее.
— Не знаю, отец Дамасо сказал «Савальс»; я только повторяю!
— Ну и прекрасно! Савальс или Чевас, не все ли равно? Одна буква не сделает его китайцем! — раздраженно возразил францисканец.
— И не в седьмом, а в четырнадцатом веке, — прибавил доминиканец поучающим тоном, словно желая уязвить самолюбие собеседника.
— Пускай, веком больше, веком меньше, — от этого он не станет доминиканцем!