Чтение онлайн

Отец и бабка только начали вставать, а Игорёк уже прыгнул вперёд, пытаясь достать Гордея. Точно, он ведь Перевёртыш, значит, едва ли, процентов двадцать-тридцать получил от моих ощущений. Как же больно-то, как будто в зубы вставили отбойный молоток и включили. Особенно хорошо было, когда этот отбойник срывался с зубов и влетал на всю длину в мозг.

— Сидеть, — рявкнул дед, сделав жест левой рукой, как будто прижимая к полу. Бабуля и батя просто шлёпнулись на пятые точки, хорошо хоть не на пол, остальных вообще вдавило в сидения. А вот правой, он просто отмахнулся, от летящего на него огромного пса в футболке. Игореху просто смело в стену, раздался отчётливый хруст костей, и на пол рухнул весь изломанный от сильнейшего удара брат. На груди деда полыхал яростным красным светом какой-то амулет.

— Может просто убить его, — смотрит на корчащегося от боли меня, — столько проблем разом решится. Хотя нет, конечно, кто же разбрасывается такими кадрами, — с улыбкой смотрит, как отец и бабуля яростно пытаются вырваться из оков заклинания. У бати на груди, горит огнём охранный амулет. А бабулиными серёжками, можно разом осветить весь квартал «Красных фонарей» в Амстердаме. Что же такое на груди у деда Гордея, если даже их сверхмощные защитные амулеты, сделанные совместными усилиями, не могут справиться. Точнее справляются, но очень медленно…

— Ну, а что вы хотели? — это уже им. — Думали я просто так приду к вам, без подстраховки? Доигрались, детки?

— Отпусти, внука, — хрипит бабуля, с трудом шевеля губами. — Ему же больно.

— Ему полезно, — радостно потирает руками дед, — а то возомнил о себе, щенок, — и пнул по рёбрам, начавшего подниматься на лапы пса. Раздался хруст ломаемых костей и болезненный скулёж. — Лучший способ угомонить Перевёртыша, — поясняет с умным видом. — Это сломать кости. А как начнёт восстанавливаться, ещё раз сломать. Ты лучше лежи не дёргайся, болезный, — добрым голосом говорит Игорю. — Не тебе со мной тягаться. А то зашибу ненароком, насмерть, кто за сёстрами присмотрит? — пёс униженно заскулил.

А я в это время, судорожно, среди волн боли, пытался придумать, что делать. Как уже рассказывал, могу унять любую боль, кроме случаев, когда голова раскалывается на части. Ну, неужели в той помойке, которой является моя память, нет ничего, что могло бы пригодиться?

— Ну вот и чего ты добился своим гонором? — Гордей присев на корточки возле валяющегося на полу меня, вздыхает: — Только с дочерью помирился. Эх… Хотя с другой стороны, — качает головой и улыбается, — давно требовалось, преподать, вам всем, урок послушания.

И тут я придумал, что делать. Скажу честно, это был экспромт, очень я бы сказал плохой экспромт. Резко втянул щёки, втискивая их между зубов, и сжал что есть силы, откусывая с внутренней стороны куски мяса. Дикая естественная боль ударила в мозг, напрочь вымывая боль колдовскую.

— Ревматизм, — выплёвываю из себя слова, вместе с ошмётками плоти и кровью, прямо в удивлённое лицо деда Гордея.

Рефлекторно дёргается от брызг и падает на спину, потому что не может разогнуться. Получите и распишитесь! Я тебе сейчас покажу, почему Лекари боевой класс. Проклятие, основанное на болезни, да ещё и сдобренное моей собственной кровью, через боль, это не шутки. Да ещё и ярость Берсерка нахлынула.

Ринувшись вперёд, навалился сверху, схватил его за цепочку с амулетом и рванул, что было сил. Порвалась, а куда она денется. После определённой границы рвутся все амулетные цепочки, иначе можно и голову оторвать ею. Руку опалило огнём, как будто до костей прожгло. А может и прожгло, смотреть некогда. Отбрасываю в сторону святящийся амулет обугленной рукой, потом посмотрю насколько серьёзно. Плохо, что в кулак не сжимается. Ну так есть же левая! Не пинайте Лекаря, иначе Витязь-Берсерк разобьёт вам лицо, даже лучше, чем кирпичом. Пусть и левой рукой.

Угадайте, кто оказался во всём виноват? Правильно Тимоха! А почему? Потому что первый начал! Дескать, не поздоровался и началось. На что я честно отмазался:

— Да он как вошёл, у него сразу на лице было написано, чтоб ему кирпичом врезали!

— Так-то да, — закивал батя, с улыбкой посматривая на сидящего в кресле деда, упившегося зельями и со скорбной миной сжимающего в руке уже не светящийся амулет. Острый приступ ревматизма это вам не шутки. Хотя и миновал уже.

А лечить его я отказался на отрез, потому что устал, сил нету, на себя всё потратил, к слову, руку мне пусть и не прожгло до костей, как я опасался, но ожог был знатный. Так что через недельку, возможно, если дед Гордей будет себя хорошо вести.

Вот бабка и сделала, что смогла, для облегчения страданий. Ему ведь не заклинанием прилетело, которое можно отменить. Короче, он теперь просто болеет и его надо лечить. Да что говорить, вылечат. Та же бабка может. А я не буду.

И вообще, когда меня от боли крутило, все сидели, а как деду пару разочков по зубам дал, так оттащили. Кстати, Игорёк уже пришёл в себя и сидит в моей новой футболке, его вся в крови, и пытается доказать матери, что всё в порядке. Как же хорошо, что Барсик решил, что ему это всё не интересно и куда-то свинтил, ещё до того как всё завертелось, а то и ему бы прилетело. Хотя кто его знает… Он бы всяко, в лоб в атаку не пошёл, а вот сзади… Хм… Хорошо, что не было. А то мало ли, прибил бы его дед Гордей и всё…

Кстати, теть Аня рвалась уйти, после побоища. Мол, что за беспредел и зверства? Но после фразы деда Гордея, которую он произнёс, отчётливо посвистывая выбитым зубом (я постарался), осталась:

— Уйдёшь и можешь не рассчитывать на защиту. Я всего лишь показал твоему сыну, чего он стоит против нас. Тем более, что он напал на меня. Сейчас вы вне закона. У Перевёртыша должен быть хозяин!

— Хозяин? — вскрикнула тётка. — Мы не животные!

— Да ну, — дед гордо скидывает голову и, не смотря на то, что сидел тогда на стуле, посмотрел, как бы, свысока, — не напомнишь, кто это на меня напал? Кстати, только за это я мог его убить. Но прошу заметить, не убил.

Вот теперь все сидят, пялятся друг на друга и фигню всякую про других думают. Я вот точно. У нас патовая ситуация. Пару минут назад прозвучало:

— Немедленно вылечи меня или уйду, и за жизнь твоего брата, сестёр и тётки никто не даст и ломаного гроша, — и криво усмехнувшись, поправился: — Хотя о чем это я? Золотом по весу дадут! Как думаешь, долго они проживут?

— Тима, вылечи, — попросил отец.

— Зачем? — пожимаю плечами.

— Ты же слышал, — дёргает себя за ус отец.

— Пф… — развожу руками, — делов то. Завтра же официально заявлю, что это мои брат, сестра и тётка, а ещё есть дядька, — в этот момент Игорёк с тёткой так на меня посмотрели… удивлённо одним словом. — Пусть не родной, но отец брата, — благодарно кивают. В глазах тётки появляются слёзы. — И я беру их под защиту.

— Ты не совершеннолетний, ты не можешь говорить за весь род… А мы не будем их защищать.

— Ты глухой? — с сомнением смотрю на деда. — Я же сказал под мою защиту.

— И что? Ты не сможешь их защитить, — ох, это посвистывание, от дырки в зубах, прямо, как бальзамом по сердцу.