Чтение онлайн

Бетси злая. Она несколько раз кусала самого Курта. Но Курт никогда не бьет, ее. Он только вливает ей в пасть шнапс, пьет сам, а затем с интересом наблюдает, как Бетси дрожит, не может удержаться на кривых лапах и падает…

После допроса, проведенного Куртом, человек редко выживает, И тогда Курт и Бетси провожают труп, очередной жертвы до тюремного кладбища — огромной ямы, залитой известью и постепенно заполняемой человеческими останками и землей.

При допросе Органова гитлеровец спросил у него только одно:

— Коммунист?

И еще:

— Зачем копался в аппаратуре?

Аркадий Родионович стоял молча. Следователь не кричал, он, покачиваясь, подошел к Органову и коротким натренированным ударом опрокинул его на пол. Подождав, пока Аркадий Родионович поднялся, снова свалил Органов помнил, что к нему подбежав ли еще два гестаповца. Они стали молча помогать следователю.

Гестаповцы основательно поработали кулаками, не задумываясь, они пускали в ход и тяжелые кованые сапоги. И все же их жертва продолжала молчать…

Очнулся Органов к вечеру… Мрачная, сырая камера — пять шагов в длину, три — в ширину. Но человеку, только недавно жестоко избитому, не нужно большого помещения, он не в состоянии сделать даже одного шага.

Камера изолирована от внешнего мира толстыми стенами и напоминает собою глухой склеп. О существовании на территории завода таких камер никто из пленных не имел понятия. Не знал о них раньше и Органов. С внешним миром камера могла быть связана только через тюремное окно. Но оно было расположено очень высоко. В него видно днем хмурое, серое небо, вечером — мерцание далеких и холодных звезд.

Аркадий Родионович долго лежал неподвижно. Все суставы непомерно распухли, болят — не дотронуться. Тупая боль в теле и тишина камеры действовали угнетающе, вызывали мрачные мысли. Его сознание часто возвращалось к только что пережитому допросу. Органову казалось, что он снова и снова слышит яростный голос гитлеровца:

— Коммунист?.. Отвечай! Отвечай!

И опять у Аркадия Родионовича появлялось ощущение, будто тело его воспринимает удары, без конца удары. И словно в кошмарном сне, в промежутках между ударами слышался все тот же злой и яростный голос:

— Коммунист?.. Отвечай! Зачем копался в приборах?.. Отвечай!

От страшных видений Органова начало знобить. Но кровавые картины не исчезали… Ему кажется — он вновь чувствует прикосновение к телу чего-то холодного, мокрого… «Ага, — догадывается Аркадий Родионович, — это было тогда… Это отливали из ведра… чтобы скорее привести меня в сознание…»

Он пытался припомнить, что делал Луговой в лаборатории, когда туда вошли полицейские. Его начали мучить сомнения: «Не попал ли Луговой в тюрьму так же, как и он?» Но после того, как в памяти начали восстанавливаться события того дня, у него появилась уверенность, что Петр Михайлович не схвачен. Если бы гестаповцы арестовали Лугового, то Органов должен был бы встретить его в машине по дороге в тюрьму. К счастью, этого не случилось. В автомобиле, кроме Органова и двух сопровождавших его охранников, никого больше не было.

На следующий после допроса день в камеру к Органову вошел пожилой человек в халате. Он ни о чем не спрашивал Аркадия Родионовича, молча поворачивал и осматривал опухшее, в кровоподтеках и ссадинах тело. Так же молча он накладывал повязки, компрессы, растирал какими-то мазями. Затем в камере появился солдат. Он поставил перед Органовым миску с горячим бульоном и, не произнеся ни слова, хлопнул за собой дверью.

Все последующие дни Органова хорошо кормили, лечили. Перемена в режиме питания и медицинский уход не только удивили, но и насторожили ученого. Однако ответить на вопрос: «Чем это вызвано?» — он не мог. Как и раньше, никто из обслуживающего персонала тюрьмы не разговаривал с ним.

К концу недели Органов окреп настолько, что без особого труда смог передвигаться по камере. Только ходил он теперь прихрамывая — пальцы ног, разбитые при допросе следователем Меллендорфом, не позволяли ступать нормально.

Органова не беспокоили дней десять… Он терялся в догадках, почему его оставили в покое? Но однажды утром за Аркадием Родионовичем пришел конвой.

На допрос Аркадий Родионович отправился без боязни. Он был уверен, что его снова начнут пытать, может быть, этот короткий путь — от камеры до следователя — последний в жизни. Но Органов знал, что фашисты ничего не узнают от него, своих товарищей он не выдаст.

На этот раз за столом сидел уже не здоровенный лейтенант в пенсне, а сам майор Шницлер. Он милостиво указал Органову на стул и спросил по-немецки:

— Как ваше самочувствие, профессор?

Аркадий Родионович вздрогнул: «Профессор?! Откуда гестаповец знает, что я профессор?» — И тут же страшное предположение: — «Кто-то предал!» Усилием воли Аркадий Родионович постарался не выдать своего волнения. Он, как мог спокойнее, по-немецки ответил:

— Почему «профессор»?

— Разве я ошибаюсь? — маленькие глазки майора ощупали пленного, поднялись до уровня его лица, застыли. Вынув из выдвижного ящика стола измятый конверт, нацист показал его Аркадию Родионовичу.

— Вот ваше письмо. Нам все известно.

Органов успокоился. Он понял, откуда гестаповцу стало известно о нем. У Аркадия Родионовича словно свалилась с плеч огромная тяжесть: его никто не предал. Это главное. Ну, а письма, что ж, не страшно… Оно лежало в куртке и когда перед допросом у него отобрали одежду, то в кармане, видимо, нашли злополучный конверт. Сослуживец сообщал Аркадию Родионовичу в Бронск, что их институт эвакуируют из Москвы и в своем письме назвал его профессором.

За две недели, прошедших после ареста Аркадия Родионовича, многое изменилось. Гестаповцы узнали, что «завербованный» русский рабочий Органов — известный советский ученый, крупнейший специалист по радиолокации. Органовым заинтересовались в канцелярии рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Об Органове стало известно в генштабе.

…О том, что Органов находится в Германии, стало известно и далеко за океаном. Так же, как и в канцелярии рейхсфюрера СС, о нем ждали сведений и в Пентагоне. Полковник Локк поручил своему агенту — эсэсовскому офицеру Рамке — установить точное местопребывание русского ученого. Между тем, в гестапо тоже не теряли времени…

Майора Шницлера вызвали в канцелярию рейхсфюрера. Ему сказали, что поручают очень важное задание — добиться согласия русского профессора работать в одной из лабораторий. При этом Шницлеру намекнули: «Не приведи бог, если он не сумеет выполнить поручения!»

Шницлер серьезно испугался свалившейся на него ответственности. Он даже попытался увильнуть от поручения, но ему очень внушительно сказали, что на этот счет имеется указание самого рейхсфюрера СС.

Шницлеру пояснили, что руководство решило само пока не беседовать с русским ученым, чтобы этим не подчеркнуть, какое значение придается согласию профессора работать на Германскую империю. Майору Шницлеру дали ясно понять, что на него возлагают большие надежды, и он должен вести себя с профессором очень осторожно, ни в коем случае не прибегать к грубости, насилию… «Учти, дело тонкое, — сказал на прощанье Шницлеру знакомый ему следователь из имперского управления. — Не промахнись…»