Чтение онлайн

После моего выступления сидевший справа от Пельше его заместитель попросил слова для выступления:

– В деле товарища Ефимова все предельно ясно, не ясно лишь одно — почему так долго тянется волокита с восстановлением. Он был незаслуженно обижен в тридцать седьмом году несправедливым исключением из партии с последующим арестом. Бежав через три года из заключения, он не прятался, как преступник, не затаил злобы, как этого можно было ожидать, и с началом войны попал сразу же на передовую…

– Интересно, как бы он не пошел на фронт? — перебил оратора пожилой член комитета, сидевший спиной к окну. — Была объявлена всеобщая мобилизация, и он не мог не явиться на призывной пункт!

– Все так, — продолжал выступавший, — но вы забываете, что Ефимов носил имя брата, психически ненормального человека, и стоило ему заявить о том, что он недавно из психлечебницы, да еще из псковской, откуда и справок не запросишь, — его освободили бы вообще от службы в армии. С первых дней войны Ефимов попал на Карельский фронт и был тяжело ранен. Однако и в качестве полуинвалида он продолжал служить делу защиты Родины. О том периоде его безупречной службы есть свидетельство в "деле" — рекомендация замполита Петухова.

Затем взяла слово женщина, сидевшая недалеко от меня. Обращаясь прямо ко мне, она спросила;

– Не кажется ли вам, что своим побегом из лагеря вы значительно ухудшили положение остальных заключенных? Там должен был усилиться режим и введены дополнительные строгости ко всем обитателям…

Кто-то заулыбался наивности вопроса, но только я собрался встать и ответить, как Пельше, остановив меня, громко сказал:

– Кто же в подобной ситуации станет раздумывать о режиме? Тут спасалась жизнь! Да и какое там, в рабочем лагере, может быть усиление режима? За побег в данном случае отвечает охрана, а не администрация. Какое может быть наказание сотням неповинных заключенных? В худшем случае их не выведут из зоны на работу. А это для них не наказание, а милость, вроде подарка…

– Я понимаю, что, может быть, не совсем правильно поставила вопрос. Я хотела сказать, что всякий побег ухудшает положение оставшихся заключенных…

– Это не столь существенно, — дополнил кто-то слова Пельше. — Для битых лишний удар не страшен.

Зато на душе у них наверняка радость и даже зависть к удачливому беглецу.

– Кто еще желает выступить?

Поднялся тот же пожилой член комитета.

– Я считаю, что установленный когда-то комитетом перерыв в партийном стаже является своего рода наказанием за его побег из лагеря и обман органов НКВД…

– Это совсем неправильная позиция! — вступился первый оратор. — Пусть за это наказывают судебные органы, если они найдут в этом какую-то вину!

Кто-то, видимо из новых членов комитета, спросил, обращаясь к товарищу Пельше:

– А на каком основании в шестидесятом году аппарат комитета рекомендовал принять такое неумное решение?

Инструктор Иванин взглянул на Пельше. Тот молча кивнул, и Иванин быстро залистал мое распухшее от бумаг "личное дело".

– Это не так, — заговорил он, найдя нужную страницу. — Вот справка, когда-то подготовленная инструктором КПК Ларионовым. В ней было то же предложение, что и сегодня: восстановить без каких-либо ограничений!

– Стало быть, и тогда были расхождения во мнениях? Они-то, видно, и положили начало этому затянувшемуся делу.

Слово попросил один из сидевших на диване.

– Я многое повидал и наслушался в своей жизни, но такое дело слышу впервые. Судьба товарища Ефимова действительно необычна, трудна и, я бы сказал, трагична, и нам следовало бы быть повнимательнее к таким судьбам. Наказан он был жестоко, и вместо извинения перед такими, как он, за совершенные когда-то безобразия мы продолжаем наказание. Не пора ли кончать с подобными явлениями в нашей практике?

В этом же духе выступили еще двое, и наконец Пельше предложил слово представителю Ленинградского обкома.

Тот поднялся, оглядел всех и, вздохнув, сказал:

– Товарищи, я выступаю за изъятие перерыва из партийного стажа товарища Ефимова…

– Вот как славно! — весело и громко воскликнул Пельше. — Представитель обкома, отказавшего Ефимову в его просьбе, выступает против решения обкома!

Эта реплика не смутила Чернявского, а, скорее, вдохновила, так как он почувствовал в тоне и словах председателя не упрек, а одобрение.

– Я говорю это как коммунист и как представитель обкома, — продолжал он. — Сегодня, вернее, вчера я впервые увидел в деле Ефимова документ, который настолько меня поразил, что я не мог не пересмотреть явно ошибочное предложение, поддержанное мной на областной парткомиссии. Этот документ — выписка из протокола пленума Старорусского райкома от двадцать второго августа тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Согласно этой выписке Ефимова обвинял на пленуме сам начальник районного отдела НКВД, у которого уже были доносы на Ефимова. Ефимов же на этом пленуме вместо оправданий и самозащиты выступил с. критикой работы райотдела НКВД, возглавляемого Бельдягиным, обвинил начальника НКВД в разгроме партийной организации района, выступил против его беззаконий и бесчисленных арестов коммунистов…

– Честно скажу, — совсем тихо продолжал Чернявский, — лично я в подобной ситуации едва ли нашел бы в себе мужество выступить с такой речью… Вот эта партийная принципиальность, прямота и честность Ефимова и заставили меня встать сегодня на его защиту вопреки решению нашего обкома… Да и обком, мне думается, принял бы иное решение, будь его работники понастырнее в поисках важных документов, особенно давнишних.

Это выступление окончательно склонило чашу весов в мою пользу.

В заключительном слове Пельше сказал:

– Прежде всего следует заметить, что в отношении к товарищу Ефимову было нарушено постановление Центрального Комитета тысяча девятьсот пятьдесят шестого года о восстановлении в партии всех репрессированных по политическим мотивам коммунистов и реабилитированных судом без каких-либо ограничений. Следует только удивляться, почему в шестидесятом году комитет мог "забыть" об этом постановлении и вынести такое странное решение по делу…

– А его побег из лагеря, а присвоение чужого имени?! — снова не удержался кто-то.

– Но если бы его не арестовали и не засадили за решетку, то и бежать бы ему неоткуда было! — возразил Арвид Янович. — И чужое имя ему не понадобилось бы. У него и свое неплохое имя. А что касается всяких там ошибок, то у кого их не было и не бывает? Деятельность работника оценивается не ошибками, а успехами и деловыми качествами. А как видно из всех характеристик и отзывов, Ефимов неплохой работник и принципиальный коммунист. Поэтому, подводя итоги обсуждения дела, я полагаю, надо отменить предыдущее решение комитета…