Чтение онлайн

– Куда делся мой бывший муженёк? Где прячется? Я уж грешным делом думала, что его, может, убили! Но ты же был тогда в Лашмане вместе с ним, и смотрю – живой и невредимый, да ещё на Кипре и под чужой фамилией. Лукас Макрис какой-то – что это за хрень? Говори – где он? Что за аферу вы провернули? Я этого так не оставлю – выведу вас на чистую воду! Квартиру, видите ли, он решил у меня отжать. А я вот теперь даже в права наследства без него вступить не могу!

Я попросил её не шуметь на экскурсии, пообещав, что всё объясню по возвращении на берег – когда мы встретимся с ней без лишних глаз в Пафосе.

В номере Мавританского стоял такой затхлый и смрадный запах, что я сразу же инстинктивно прошёл к балкону и распахнул дверь. И на мгновенье замер: вид отсюда был просто шикарный! За небольшим приотельным садом глазу открывалась величественная панорама знаменитого археологического парка Пафоса с маяком на горизонте.

– Историческое место, – кивнул я хозяину на вид с его балкона.

– Да уж, влипли мы в историю, – продолжая думать о своём, отозвался человек с рыбьими глазами.

Совершенно не стесняясь меня, он стянул с себя заляпанные красным вином штаны, бросил их прямо на пол и, покопавшись в шкафу, натянул на свои жирные ляжки тёмно-бордовые шорты в белый горошек. Только теперь, в тени комнаты, я обратил внимание на то, что и лицо его за дни пребывания на Кипре заметно побагровело от южного загара.

Пока он пошёл умываться в ванную, я окинул взглядом интерьер его номера. Стены здесь были расписаны всё теми же красочными изображениями дельфинов, осьминогов, античных воинов и древнегреческих триер, что и в холлах и коридорах гостиницы. Сама же обстановка была довольно скромной: широкая двуспальная кровать, кресло, гардеробный шкаф, тумбочка с телефоном, холодильник с баром, панель телевизора на стене да расписанный теми же античными героями журнальный столик с деревянным стулом. Ещё один небольшой пластиковый стол с двумя такими же стульями виднелись за стеклом на балконе.

Осмотревшись, я не спеша снял с себя пиджак и повесил его на спинку кресла. Потом, вспомнив, достал из него и бросил на кровать Мавританского купленную накануне местную газету «Cyprus Mail», уже немного помятую, и свой шёлковый платок, которым часто повязывал шею в ветреную погоду, а в жару убирал в карман. Нет-нет, не такой, как у шекспировского Отелло с земляничным узором, а обычный синий – цвета моря с традиционной в этих местах лефкарской вышивкой.

Когда Мавританский появился из ванной, вытирая полотенцем обгоревшее лицо, я, прикрыв свой платок газетой, спросил его, почему он со своими артистами поселился именно в этом отеле, а не где-нибудь на первой береговой линии у моря.

– Всё из-за денег! – развёл он руками. – На лучшие варианты бабок не хватило. На время фестиваля цены на проживание в Пафосе взлетели до небес, так что все крутые отели загодя выкупили иностранцы да наши москвичи. А нам – на что хватило, то и досталось. Но и здесь, в принципе неплохо: до променада десять-пятнадцать минут ходьбы, зато прямо за углом через дорогу – крупный молл. Мы туда закупаться ходим: там и шмоток дешёвых, и бухла завались.

– Так что же тут у вас произошло? Что в полиции говорят? – спросил я Геннадия Романовича, усаживаясь без приглашения в кресле.

Он присел на кровать, снова закрыл лицо махровым полотенцем и тяжело вздохнул:

– Что же тут произошло? – эхом донеслось из-под мокрой тряпки. – Если бы мне самому кто-нибудь это объяснил.

– Номер-то ваш, смотрю, не опечатали… Что же всё-таки сказали в полиции?

– Что сказали… – снова эхом ответил он, но уже без полотенца. – Допросили меня, Грубанько и Бескрылова – всех наших, кто жил в этом корпусе отеля. Мы ведь вечером после ужина, перед тем, как убили Руслану, посидели вчетвером у меня в номере, выпили немного, а потом они все разошлись. Поэтому, когда я нашёл труп за дверью, полицейские сразу осмотрели мой номер, но здесь не было никаких следов борьбы, всё культурно-чинно-благородно, сняли отпечатки с посуды да ушли. А ведь Руська в тот вечер обещала прийти ко мне на ночь, а вон оно как всё вышло…

Тут функционер снова взялся за полотенце, чтобы утереть слёзы, но скоро продолжил:

– Я ведь почему хотел с вами встретиться, Лукас. Помните, тогда на яхте вы с Русланой вспоминали Светлану Ильинскую? Так вот: в полиции сказали, что в тот же день, когда убили Русю, здесь неподалёку, в другом археологическом парке – «Гробницы царей», в склепе нашли и труп Светланы. Её еле опознали. У неё всё лицо было разбито камнем. А так как Руслана должна была изображать здесь в моей мистерии Афродиту, а Ильинская в спектакле у Юлиана Грыжева сыграла на фестивале Дездемону, то в полиции пытаются связать эти два убийства между собой. Думают, что какой-то маньяк убивает русских актрис, играющих на фестивале главные роли богинь и героинь. Это по их версии.

– Так здесь в отеле, наверняка, камеры же везде понатыканы. Неужели по ним нельзя было определить, кто убил Руслану?

– Да в том-то и дело, что это вспомогательный корпус отеля. Здесь даже ресторана своего нет – он у них в главном здании, мы туда ходим завтракать и ужинать. Там вот, действительно – кругом камеры! А в нашем корпусе, оказывается, они только на ресепшн, по периметру здания, в саду да на крыше, где бассейн. А в коридорах их нет! Поэтому и не понятно, кто, куда и в какой номер той ночью шастал. Посторонние в гостиницу не заходили – значит, получается, Руслану убил кто-то или из обслуги, или из постояльцев. А раз тело её нашли у моего номера, то и подозрение первым делом пало на меня. Но это же полный абсурд! – возмущённо взмахнул он руками: – Я ведь любил её!

В этот момент взгляд мой упал на его всё ещё продолжавшие валяться на полу обляпанные коммандарией штаны. Так же, как и недавно в кафе на набережной, я снова вспомнил Уайльда, но на этот раз не удержался его процитировать:

– Любимых убивают все,

Но не кричат о том.

Издёвкой, лестью, злом, добром,

Бесстыдством и стыдом,

Трус – поцелуем похитрей,

Смельчак – простым ножом.

Любимых убивают все,

Казнят и стар, и млад,

Отравой медленной поят

И Роскошь, и Разврат,

А Жалость – в ход пускает нож,

Стремительный, как взгляд.

Любимых убивают все –

За радость и позор,

За слишком сильную любовь,

За равнодушный взор,

Все убивают – но не всем

Выносят приговор.

– Что, опять стихи? – выслушав меня, спросил Мавританский. – Может, хватит уже. Мы ведь здесь не на экскурсии!

– Стихи эти я вспомнил к тому, что один только факт любви в данном случае не может служить ни вашим оправданием, ни уж тем более алиби, – парировал я.

– Опять Сеферис в переводе Ильинской из Янины? – прищурив свои рыбьи глазки, спросил меня функционер от российской культуры.

– Нет. На этот раз – Уайльд в переводе Топорова из Питера.

– А ну вас! – раздражённо махнул он рукой в мою сторону.

– Ну, хорошо, давайте без поэзии и без эмоций, – согласился я. – Откуда вообще взялась эта бредовая версия про маньяка? Недели две назад здесь, на Кипре, произошли ещё два преступления с русским следом. Их что – тоже валить в одну кучу?