Не убоюсь зла
Шрифт:
Въезжаем на территорию американской военной базы. Солдаты отдают нам честь. Садимся в крошечный самолетик, но у того, как выясняется, не в порядке тормоза, и мы пересаживаемся в другой.
– Мне казалось, что мы уже на Западе, но это, видать, все еще Россия - тормоза не работают!
– весело смеюсь я. Вот она - подлинная деталь, отличающая жизнь от сна!
Наконец, мы летим во Франкфурт-на-Майне, к Авитали. В пути мы с послом о чем-то разговаривали, но запомнилось мне лишь одно, он сказал, что ему тридцать девять лет, и я поразился - такой молодой! Так быстро сделал карьеру!
– Ну, вы тоже неплохую карьеру сделали!
– ответил он.
– Но мне-то помогал КГБ, так что ничего удивительного в этом нет, -усмехнулся я.
– Вам ведь он, надеюсь, не помогал?
В разгар этого дружеского трепа картина у меня пред глазами начинает дергаться, как от нервного тика. Мир, кажется, теряет свою непрерывность, переходя скачками от одного застывшего кадра к другому.
Мы приземляемся во Франкфурте.
– Где Авиталь?
Мы переезжаем с военной базы на гражданский аэропорт.
– Где Авиталь?
Кто-то приветствует меня на иврите. Это израильский посол! Мы обнимаемся.
– Шалом! Где Авиталь?
Мы идем быстро, почти бежим. Коридор, лифт, еще один коридор... Мелькают лица. Сначала я слышу: "Хелло! Хелло! Хелло!", потом "Шалом! Шалом! Шалом!"
– Шалом!
– улыбается мне молодой бородач в ермолке и указывает на какую-то дверь. Из нее выходит еще один бородач. "Шалом!"
Я влетаю в комнату - никого. Поворачиваюсь - в углу сидит Авиталь. В темном платье, на голове - платок. Она что-то шепчет, но я ничего не слышу. Я делаю шаг, другой, третий. Она встает. Губы ее дрожат, глаза полны слез. Да, это она - моя Авиталь, моя Наташа, та самая девочка, которой я двенадцать лет назад обещал, что наша разлука будет недолгой...
В отчаянной попытке проглотить комок, подкативший к горлу, и стереть улыбкой слезы с наших лиц, я говорю ей на иврите:
– Прости меня за то, что я немного задержался...
x x x
В памяти сохранились быстро сменяющиеся кадры последующих событий.
Вот мы летим через Средиземное море на маленьком самолете, посланном израильским правительством. Вот я выступаю в аэропорту, почти не понимая собственных слов, и пою: "Хорошо и радостно быть с братьями вместе". Я так часто пел эти слова из псалма один, в карцере, а сейчас пою их вместе с тысячами братьев и сестер, приехавших в Лод.
Я крепко сжимаю руку Авитали, боясь, что она вновь ускользнет и все опять окажется только сном.
Лишь глубокой ночью, в Иерусалиме, в Старом городе, я отпустил ее ладонь, толпа разнесла нас в разные стороны, и я поплыл на чьих-то плечах к Стене Плача.
Держа в руках нашу Книгу псалмов, я поцеловал теплый камень и произнес древнее благословение:
"Барух... матир асурим" - "Благословен Он, освобождающий узников!"