Чтение онлайн

Доктор. Сначала к нему, потом к Насте, которой я послал записку, чтоб дожидалась меня.

Едем долго, извозчик везет всё время с какими-то поворотами, это раздражает меня.

Но, наконец, доезжаем.

За те дорожные неприятности мне уготована премия — у доктора нет пациента, и я сразу прохожу в кабинет.

Манера моя уже обычная — приехал от генерала Казанцева, извольте любить и жаловать.

Доктор не знает Казанцева, но на вопросы отвечает охотно и дружелюбно.

— Да, сердце было совсем никаким. Видимо, наследственно ему досталось больное, ну а военная жизнь износ дает большой дополнительный.

— И по срокам его жизни...

— Такого, примерно, и ожидал. А что именно заинтересовало тут жандармерию?

Рассказываю про проблемы с наследством, что мне не запрещено было делать.

— Он мне сам говорил про племянницу в Петербурге. А в честь чего, позвольте спросить, вдруг всё секретарше. Да, она милая женщина, однако вдруг всё.

Объясняю в деликатной манере «в честь чего».

Доктор слушает... и брови его сдвигаются:

— Простите меня, молодой человек, — доктор, волнуясь, расслабляет галстук под белым халатом. — Тут недоразуменье, должно быть — вы точно имели в виду между ними интимную связь?

— Ну, так с ее слов.

Волнение доктора продолжается и передается мне — оттого что ничего непонятно.

— Голубчик, это ерундистика, чепухистика, простите, какая-то.

— Почему?

— Да потому что активность мужчины, как и женщины, впрочем, но мужчины — особенно, зависит от нормальной сердечной деятельности. При такой, как у него, эрекция... вам понятен этот термин?

— Ну, не ребенок.

— Она почти невозможна, понимаете? И если бы даже он как-то сумел напрячься, сам акт не привел бы к экстатическому результату.

Такую категоричность мне трудно сразу поместить в какую-то схему:

— Доктор, это обязательно именно так? Я имею в виду — нет исключений?

— Про исключения медицина всегда говорит — они есть. Но у меня, простите, из постоянного наблюдения за больным, такое исключение не складывается.

— Еще один вопрос: лекарство давала она? Что за лекарство, кстати?

— Капли. Для повышения артериального давления.

— Что если их не давать, э, точнее — давать вместо них нейтральное что-то?

— У меня нет оснований для такого заключения.

— И все-таки, теоретически?

— Если простыми словами — увеличится риск остановки сердечной деятельности.

Н-да.

Опять моя мысль останавливается только на этом.

Ну и поеду к Анастасии. С дядей и Казанцевым договаривались встретиться только вечером, на Рождественке.

Еду с пустой головой, теперь почему-то радуют повороты и переулки.

Недолго, хотя, отсюда до Настиной гостиницы.

О! прогуливается, дожидаясь, у входа.

Я машу ей рукой, скоро сажаю и велю извозчику:

— В Донской монастырь.

— Далековато, барин.

— А тебе лишний полтинник ни к чему заработать?

И сразу поехали быстро.

Настя говорит, что побывала уже в полиции, написала продиктованное ей заявление:

— Вы верите, правда, что-то получится?

— Настя, мой дядя — ученик Алана Пинкертона, слышали о нем?

— Конечно, я всё время читаю англоязычную прессу.

— А Казанцев — главный человек Москвы по уголовным делам.

— И еще вы! — Она улыбается чуть шаловливо. — Вы сказали, мы едем в монастырь?

— Донской — главный некрополь московский, там пол истории нашей лежит.

Донской монастырь с его прекрасным собором Шестнадцатого века и Церковью — семнадцатого, Донской монастырь — не кладбище. Там не умершие, там люди покоятся. Это нельзя объяснить, надо быть там и чувствовать: дядю Пушкина, «Пиковую даму» — Наталью Петровну Голицыну (урожденную Чернышеву), там и прекрасная церковь-усыпальница рода Голицыных, редко, но используемая для богослужения, Зубовы — от Екатерининского фаворита, Огонь-Догановский, которому Пушкин, незадолго до свадьбы, умудрился проиграть 25 тысяч рублей. Огонь-Догановский тоже изображен в «Пиковой даме» хозяином картежного дома, где сошел с ума Герман. Там замечательный наш поэт Иван Иванович Козлов, переведший знаменитый «Вечерний звон» из Мура и написавший поэму «Чернец», слепком с которой стал Лермонтовский «Мцыри». Эпохи, там эпохи, но они не ушедшие, а теплые рядом.

Настя удивляется и радуется, что мы туда едем.

— Еще, после Калужской заставы, начнутся дачи, и вы увидите такое количество сирени, которого не видели во всю жизнь.

Опять улыбка — полного и радостного доверия.

«Такая» не может быть у преступницы.

Я почему-то вспоминаю Сашку, который пьет сейчас где-нибудь на Монмартре, ехал бы, дурак, сейчас лучше с нами.

Скоро начинается обещанная сирень.

Ровными высаженными кустами, и дикими кучками вразброс, отдельными кустами-деревьями...

— Это чудо какое-то!

— А я вам и обещал.

Неожиданно скоро подъезжаем к монастырю.

Я позаботился о медных деньгах для просящих у входа, и с этого начинаю.

Нас благодарят и крестят.

Настя принимается раздавать подряд серебро, что у нее в кошельке.

Бедные радуются, и возникает легкое чувство счастья... и несчастья.

Мы сначала идем в собор — помолиться и поставить свечки.

Расходимся там... каждый думает о своем.

И снова встречаемся на ступеньках у входа.

— Как хорошо здесь, нетягостно, — говорит Настя. — У нас на Невском кладбище всё плиты-плиты, знаменитости разных значений, давит, в ушах звучит — их нет, их нет.

— А здесь, будто мы вместе все.

Она согласно кивает.

Мы идем по нешироким мощенным дорожкам, я в роли гида, небо ясное над головой — синева, уходящая в бесконечность.

Много деревьев, высокой травы — в них птицы, отрывки пения там и здесь.

— Сережа!

Я поворачиваюсь...

— Павел Дмитриевич! Здравствуйте, а я думал, вы в Париже.

Граф Киселев. Я знаю его с детства, он воевал с моим дедом, был одно время его подчиненным. Выглядит в свои семьдесят два удивительно бодро. Один из самых замечательных людей России, как говорит о нем папенька. Похоже Строганову — великолепен и в военном и в административном деле, человек у него на первом месте — любой, пусть самый маленький. Граф подал проект освобождения крестьян еще Александру I, кажется, в 1816-ом. Авторитет огромный имел и у Николая I, да вот «новому» не угодил и отправлен послом в Париж. Впрочем, угождать граф всегда почитал за низость.