Чтение онлайн

Неловко нависнув над ней, я нацелилась прямо на губы – они подхватили мой порыв. Ощущения были очень странные: меня трясло, как осиновый лист – то ли от страха, то ли от собственной дерзости, то ли от горячего желания и ее мягких, но очень скорых поцелуев. Мыслей в тот момент было ровно ноль – я действовала на автомате, как запрограммированный робот: перешла к ее шее, обвела ладонями груди («Чорт, там еще бюстгальтер!»), снова вернулась к ее личику, а затем попросила разрешения снять с нее платье.

Я очень торопилась – только что на часы не поглядывала. При этом опасалась показаться грубым мужланом, что, впрочем, не помешало мне сесть к ней на колени и начать целовать ее полуобнаженную грудь. Она же занялась пуговичками на моем платье и трясущимися руками высвобождала из петелек одну за другой, пока не расправилась со всеми окончательно и не высвободила из платья и меня целиком. Прикосновения ее рук и губ были нежными, как шёпот пены морской. Я испугалась, что она первая предложит сделать то, что так хочу я. А потому снова взяла инициативу в свои руки – они, однако ж, отказались в тот момент служить верой и правдой, а потому избавляться от нижнего белья моей девочке пришлось чуть ли не самостоятельно. Когда я, опустившись на колени, спросила, заглядывая снизу вверх ей в глаза: «Можно?», – она только согласно кивнула.

Я приникла к ее влажно блестящему лону, вдохнула ее запах и прикоснулась языком к ее маленьким губкам. (Здесь пришлась бы кстати пара-тройка поэтических сравнений и изящных метафор, чтобы описать, какова была на вкус моя любимая, но вышла бы либо романная пошлость, и потому неправда, либо глава из учебника по биологии – тем более ложь). А была она на вкус чуть солёная, как морская вода, и до невозможности мягкая – такая, что мне было боязно сделать лишнее грубое движение. Тем не менее я, поглаживая белую кожу ее бедер, добралась до самой заветной части – она великодушно позволила мне поиграть с ее чувствительным клитором, но большее одобрение, кажется, получили мои боевые действия чуть ниже. То напрягая, то расслабляя язык, я увлажняла ее и без того мокрое теперь лоно и даже рискнула проникнуть пальчиком в заветное узкое отверстие, но она скоро остановила меня и притянула к себе для поцелуев и подставила для ласк свои великолепные груди. Ее идеально ровные соски было до одурения сладко целовать, и я заметила, как отзывчивы они к любым моим действиям. Когда я, как спелую клубнику, захватывала то один, то другой ртом и мягко посасывала их, ее тело тянулось мне навстречу и вся она превращалась в один жаркий выдох. Рукой тем временем она дотянулась до своих половых губ, и так, с её и божьей помощью, мы всё-таки завершили начатое. Не дав моим мыслям устремиться по руслу «Какой я безнадежный любовник», милая опрокинула меня на сиденье дивана и оказалась ровно между моих широко распахнутых коленей.

До того владевшее мной тупое спокойствие поколебалось на этом моменте, но я не успела как следует испугаться, потому что ощутила прикосновение ее губ к моим. Такое мягкое, такое одуряюще нежное, что следующие минуты едва отпечатались в моей памяти. Да, всего несколько минут – и я кончила, не приходя в сознание. Хотя нет, отпечатались картинки: её полуприкрытые глаза, густо подведённые чёрным, её смиренная поза – на коленях на полу, ее милые пальчики… Когда мои стоны утихли, девочка вновь переместилась на диван за новой дозой поцелуев, и я ощутила на ее губах мой собственный вкус. Целовать ее было – как пить из речки в жаркий полдень: сколько ни глотай эту обжигающе ледяную воду, всё кажется мало, всё равно хочется ещё и ещё.

Однако мне пришлось проверить часы, ведь время неумолимо приближалось к окончанию рабочего дня, а нам еще предстояло исполнить чинную-благородную туристическую программу. Девчонка нарочно не заперла дверь в ванную, когда направилась в душ, и я воспользовалась случаем беспардонно поглазеть на ее шикарное тело – теперь она уже не стеснялась и спокойно вытирала полотенцем свой живот и грудь, заговорщически поглядывая на меня. Я переступила порог и завершила ритуал омовения, заботливо смахнув россыпь крупных капель с ее плеча.

На нас снова оказались платья, и мы приникли друг к другу – теперь уже совсем не в дружеском объятии. Невероятным усилием воли мы наконец разомкнули его и, спешно собравшись, вышли на улицу.

Гул венецианских колоколов наконец смолк. Она отнимает свои губы от моих и говорит: «Ну, давай сначала разведаем, где здесь дают твои хвалёные канноли!.. Что? Почему ты на меня так странно смотришь?» «Ничего, – мотаю головой я, подавляя восставшую во мне бурю. – Пойдем».

Однако мы еще добрых полчаса по очереди освежаемся в ванной. Я поправляю макияж, и она, как мамина дочка, просит попробовать мою помаду: «Хочу быть красивой в таком красивом городе!». Собственноручно накладываю ей пару слоев пудрово-алого тона на губы, ощущая, как ее заводят эти манипуляции. «Нет-нет, теперь уж никаких поцелуев, а то испортишь всю мою филигранную работу!» – она смеется, отводит в сторону мои протестующие ладони и жадно размазывает по моим губам свежую краску со своих. «Бесстыдница! – беспомощно защищаюсь я. – Ключи от номера не забудь!»

Шмыгаем мимо копошащегося в бумагах хозяина гестхауса. Он всё же замечает нас и успевает пожелать счастливого дня. День будет счастливым, я знаю: она – со мной – в Венеции. Иначе и быть не может, правда?

На улице меж тем распогодилось окончательно. Людей всё ещё не так много, и наши шаги отпечатываются звонким эхом в облупившихся фасадах. Солнце снабжает нас элегантными шлейфами теней, и мы шествуем, словно две королевишны или графинюшки (ох, и любит моя девчонка эротические фантазии на эту тему!). Она заглядывается на каждую витрину, я задираю голову, наблюдая, как бороздят простор неба ущербные мансардные окошки с деревянными ставенками и не самые благородные касы врезаются в синеющую плоть острыми краями карнизов. Можно почти физически ощутить, как нос покрывается тонкой вуалью загара, в моем случае – паутинкой веснушек. Хотя на дворе поздняя-поздняя осень: «Знаешь, Бродский любил приезжать в Венецию именно в несезон. Ну, не то чтоб это был его сознательный выбор, хоть постфактум он и придумал, мол, зимняя красота – красота настоящая. На самом деле университетские каникулы приходились именно на это время года, вот и вся тебе поэзия. «Правда?» – она, кажется, не много внимания уделила этой краткой литературно-географической справке. «Да, но с погодой ему, судя по всему, везло меньше нашего, и Венеция в его стихах и прозе чаще серая, стальная, туманная – похожая на Петербург, который он вынужденно покинул и по которому явно тосковал на чужбине».

«Чужбине, хихи», – ее очень забавляет моя манера выражаться витиеватей и мудрёней, чем к тому располагают обстоятельства. Я не успеваю обидеться, поскольку по правую руку обнаруживается одна из лучших желатерий города. Скорей сюда, попутно бросив преисполненный презрения взгляд на очередь в соседний Макдональдс… Она берет два шарика: фисташкового и страчьятелла (скорее, из спонтанной симпатии к звучанию слова, нежели из сознательной приверженности вкусу) – я останавливаю выбор на классическом шоколадном, и мы всверливаемся в узкий проход напротив, обрамленный красным кирпичом. Через сотню метров обнаруживаем себя на причале за резным Ка-д’Оро. Я жестом радушного хозяина приглашаю ее присесть на деревянные мостки рядом со мной. И так, болтая ногами над жалостливо хлюпающей морщинистой бледно-бирюзовой поверхностью, мы сидим пятнадцать минут. Пока она не приканчивает свой десерт и не прикрывает глаза, достигая пика гастрономического блаженства. «Хочешь еще?» – дразню я, нарушая ее сладкую истому. Она только хохочет в ответ и многозначительно поглаживает себя по животу, рискуя свалиться с нашего ненадёжного пьедестала.

Ветер захлебывается тремя широкоформатными флагами, что на фасаде дворца Песаро; пришвартованные далее гондолы отбивают бортами заторможенную чечётку; в нее вклиниваются своим непрошенным соло спешащие мимо по делам чайки. Гранд-Канал – его сиятельная светлость-суфлер – сторожит подмостки большой сцены, где одно за другим по-прежнему блистательные, хоть и очевидно потрепанные временем палаццо беззастенчиво разворачивают перед зрителями свои потёртые арки, колонны и балюстрады. Время близится к полудню, когда рельефы становятся мягче, колонны круглее, капители кудрявее, карнизы четче, шпили тверже, ниши глубже…

Я веду девочку к Сан-Марко, слегка кружа, увлекаясь очередным симпатичным видом, обещанным ближайшим калле. Мы точно успеваем пересечь не меньше двенадцати мостов, когда наконец выныриваем из-под арки часовой башни к площади, разбитой надвое светотенью.

В такой ясный день видно далеко и полно. Лев Марк приветственно машет крылом, приглашая придвинуться поближе к набережной, набрать этой синевы в лёгкие, упиться видом и просоленным воздухом – хоть в банки крути, не пропадёт и через сотню лет. Но сначала нам предстоит пересечь необъятное поле Сан-Марко, лавируя между волнами туристов, то следуя движению толпы, то идя против потока. «Не представляю, что же творится здесь в сезон, если зимой столько народу! – бросает она мне, упорно торя тропинку между пиками селфи-палок и стратегически огибая хвост очереди в собор. – Как сельди в банке, ей-богу!» Людское море волнуется раз и два, не думая расступаться перед нами, а напротив, то и дело норовя разорвать нашу связь. Но я цепко держу любимую за ручку: она мой якорь и мой буксир одновременно, без нее я точно пойду ко дну, захлебнусь и забудусь посреди толпы, больше не понимая, где я и что я. «Постой, милая! – задыхаясь от бодрого брасса, молю я. – Разве ты не хочешь, чтобы я рассказала тебе об истории Дворца дожей, и собора, и часовой башни, и…?» «Давай попозже!» – кинув на меня лишь краткий досадливый взгляд, просит она.

Конец ознакомительного фрагмента.