Не унесу я радости земной...
Шрифт:
Признаюсь: тогда за этими строчками ничего не стояло, ну, может быть, более или менее удачный художественный образ. Тогда я даже не подозревал, что в них была большая доля правды.
Если я скажу, что прообразами великим есенинским «Письмам» — к матери («Ты жива еще, моя старушка…»), от матери, к деду — послужили не только мать самого Есенина и рязанское село Константиново, но и в какой-то степени мать-крестьянка из башкирских степей и деревня Веровка, затерявшаяся в этих степях, — несомненно, кое-кто назовет меня сумасшедшим. Но прошу вас: не торопитесь с выводами.
Один из друзей подарил мне в день рождения сборник стихов, вышедший несколько лет назад в издательстве «Советская Россия». Назывался сборник «Ветер с поля». Имя автора — В. Наседкин — мне было незнакомо. Я положил книгу на полку и на время забыл о ней. Но как-то, собираясь в командировку, вспомнил и взял с собой.
В вагоне раскрыл книгу: Вражду и дружбу обойдя, Спокойно провожая лето, Я песню древнюю дождя Сегодня слушал до рассвета. С рассветом дождь ушел в зарю, И где-то тонко пела просинь…Стихи были несколько грустные, но в то же время какие-то очень безыскусные, чистые, сочные:
И мирный свет, и шорох древней воли. В ногах — земля, и месяц — под рукой. Глухой костер в туманно-синем поле И долгих песен эхо над рекой. Взгляд грустного смущения и боли И горького раздумья над строкой. Горит костер в туманно-синем поле, Сжигая эхо песни над рекой.Или вот еще одно, совсем короткое, но удивительно большое по мысли:
Ребенок я — и степь как бубенец. Я — юноша. Минута и — отец. И вот теперь я под руку с бедой Пред целым миром голый и седой.Но вдруг в стихах начинала звенеть торжественная и немного тревожная медь:
Я посмотрел на запад. Там В батальных, но высоких красках Стояло небо. Словно где-то Горели яро хутора И в дым пылающих построек Ржал ветер и бросал их пламя В седую высь. А между тем Все было очень сонно, глухо, Как в старой сказке иль в краю, Далеком и забытом всеми. …….. Закат блистал. Кровавым светом Он пробуждал тревогу, ту, Знакомую, с которой жили Когда-то мы не день… И вот Услышал я: восток и юг Вдруг превратились в гулкий топот, Безмерно частый. И оттуда На запад, пенясь и хрипя, Спешили конные полки, Знамена смерти развевая.А вот эти, космические стихи, написаны в 1924 году. Почти 9 лет по России металась война, в стране разруха, и мозги миллионов голодных людей сверлила мысль о хлебе насущном:
Дорогой неотмеченной, разбитой, Плывет земля, как миллионы лет, А с ней и мы по вогнутой орбите, Напоминая скопища планет, Смешных планет, как птицы у застрехи, И слепо пропускающих во тьму Вселенские сторожевые вехи. Не это ль горько сердцу моему, Что на пути великом и безмерном, Ведем себя, как у двери пещерной?Потом было еще одно стихотворение — о простом и великом обычае: демобилизующимся
фронтовикам-красноармейцам перед торжественно выстроившимся полком взамен винтовки вручают косу.
Поэт заинтересовал меня, но была досада, что я ничего не знал о нем раньше. Заглянул в предисловие, оказалось, вина моя не столь велика: первый его посмертный сборник вышел в свет только в 1960 году. И еще в предисловии, написанном поэтом Николаем Рыленковым, я прочел: «Сын хлебороба из воспетой Аксаковым Уфимской губернии».
«Сын хлебороба из воспетой Аксаковым Уфимской губернии?» Это уже интересно. Вернувшись в Уфу, нашел в библиотеке сборник поэта, вышедший в свет в 1960 году. В предисловии, написанном П. И. Чагиным, который, как известно, был одним из лучших друзей Сергея Александровича Есенина, читаю:
«В двадцатых и в начале тридцатых годов довольно часто можно было встретить на страницах наших литературных журналов стихи за подписью: В. Наседкин. Они привлекали внимание теплом, душевным лиризмом, высоким пафосом любви к родной природе, к ее степным и лесным просторам, к сини ее неба и рек, к ее ветрам, к красоте ее утренних рассветов и закатов… Любимым пейзажам вторили в его стихах воспоминания о детстве, проведенном в деревне… Наседкин считался в начале двадцатых годов одним их лучших, способнейших учеников в Литературном институте, которым руководил Валерий Брюсов. Это отмечал и сам В. Брюсов, внимательно следивший за творческим ростом молодого поэта, и С. Есенин, его старший собрат ив то же время, можно сказать, крестный отец».
А еще в предисловии я прочел:
«Родился Василий Федорович Наседкин в 1894 году в деревне Веровка бывшей Уфимской губернии. После сельской школы учился в Стерлитамаке в четырехгодичной учительской семинарии».
Снова, только уже другими глазами — глазами земляка — вчитываюсь в стихи. Почти в каждом узнаю Башкирию. Но одно стихотворение — «Гнедые стихи» — вызывало странное чувство. Темой, душевным настроем оно очень уж напоминало знаменитый есенинский цикл «Писем» в деревню и из деревни.
Вот это стихотворение:
Написал мне отец недавно: «Повидаться бы надо, сынок. А у нас родился очень славный В мясоед белоногий телок. А Чубарка объягнилась двойней, Вот и шерстка тебе на чулки. Поживаем, в час молвить, спокойно, Как и прочие мужики. А еще поздравляем с поэтом. Побасенщик, должно, в отца. Пропиши, сколько платят за это, Поденно аль по месяцам? И если рукомесло не плоше, Чем, скажем, сапожник аль портной, То обязательно присылай на лошадь, Чтоб обсемениться весной. Да пора бы, ты наш хороший, Посмотреть на патрет снохи, А главное — лошадь, лошадь! Как можно чаще пиши стихи». Вам смешно вот, а мне — беда: Лошадьми за стихи не платят. Да и много ли могут дать, Если брюки и те в заплатах. Но не в этом несчастье, нет, — В бедноте я не падаю духом, — А мерещится в каждый след Мне родная моя гнедуха. И куда б ни пошел — везде Ржет мне в уши моя куплянка, И минуты нельзя просидеть — То в телеге она, то в рыдванке. И, конечно, стихи — никак. Я к бумаге, она — за ржанье. То зачешется вдруг о косяк. Настоящее наказанье! А теперь вот, когда написал, Стало скучно: молчит гнедуха, Словно всыпал ей мерку овса Иль поднес аржаную краюху. Но в написанном ряде строк Замечаю все те же следы я: Будто рифмы, — копыта ног, А стихи на подбор — гнедые.Снова перечитываю те и другие стихи. Сходство между ними несомненно. К тому же оба написаны в одно время — в 1924 году. Что это? Слепое подражание Есенину?
Начинаю перечитывать все написанное о Есенине: воспоминания, письма его друзей, критические статьи, письма самого Есенина. Безуспешно. Фамилия Наседкина иногда встречалась, но просто в перечислении других фамилий. Много раз мне попадала на глаза известная фотография 1925 года: «Слева направо: В. Наседкин, Е. Есенина, А. Есенина, А. Сахаров, С. Есенин, С. Толстая». Но и она не давала ответа на возникший вопрос, хотя надежду подогревала: фотография-то семейная, значит, Есенина и Наседкина связывали более крепкие узы, чем просто знакомство? Снова, еще более внимательно, перечитываю воспоминания людей, сфотографировавшихся вместе с Есениным. И вот у сестры его, Екатерины Александровны, нахожу:
«В начале 1924 года в журнале «Красная новь» Наседкин встретился с Есениным и тут же был приглашен к нему на обед. Я сестра С. А. Есенина, меня не удивило новое лицо за нашим обедом, но удивило другое: этот поэт, товарищ Сергея по университету Шанявского и ровесник его, явно стеснялся Есенина, когда читал ему свои стихи. Лицо его покрылось красными пятнами. Сергей сидел, опустив низко голову, чтобы не смущать товарища, и хвалил стихи Наседкина, особенно стихотворение «Гнедые стихи»… Есенин почти три года не был в своей деревне. «Я последний поэт деревни» — было его прощальное стихотворение. Но, черт возьми, деревня-то жива! Встреча с Наседкиным очень обрадовала Есенина, и одна из первых работ его после встречи с Наседкиным называлась «Письмо к матери»: «Ты жива еще, моя старушка…». Форма писем в стихах Есенина навеяна Наседкиным».