Не унесу я радости земной...
Шрифт:
Передо мной одно из стихотворений — случайно сохранившийся лист бумаги, — и я словно вижу перед собой их автора:
Венеция. Соленый запах моря. Томительный рассвет. Цветные паруса. Казненного фальери призрак черный На мраморной стене дворца. Под вечер — золотая пыль. Огни Святого Марка. Крылатый лев, держащий щит. Шум голубиных крыльев. Сумрачные арки. И гулкие шага на древних мостовых. Забава и печаль. И грусть веселых масок. И карнавальный блеск. И плачущий паяц, И пышный Тициан. И вкус восточной сказки В оправе тусклой буднишнего дня. В капризном лабиринте улиц — Печать веков. И жизнь, и сон — Все вместе сплетено в слепящий синий узел… С залива ветер. Смутный шелест волн. Усмешка на губах. Старуха над гаданьем. И обещанье ждать. И все — обман и бред… Скользят, как тени, быстрые желанья, Стократно отраженные в воде. О бог Венеции, даруй мне ночь! Бросаю перстень в темный малахит канала, Как в терпкое, как в пьяное вино В сверкающем в стекле в венецианском. Благословенна будь, ночь случая и лжи! Я обручаюсь с ней утерянным кольцом. Быть может, на заре свой круг закончит жизнь — Я не обещаю не тужить о том. Вот и рука. И рядом — жадный рот, Излом бровей Пьеро и губы Коломбины. Ну что ж, пусть Коломбина, пусть Пьеро, На все я соглашусь в греховной викторине. Скорей идем! Ведь ночь не ждет. И я не в силах ждать, и жизнь летит, как песня. Так сбрось же маску и лицо открой, Лукавый арлекин, безумной ночи вестник. …Толчок. Холодный дождь. Почти пустой автобус. За стеклами унылые дома. Чужой — насмешливый, усталый голос: «Вставай, приятель, выходить пора!»19 декабря 1964 года.
Целые циклы стихов: «Север», «Восточные рисунки», «Весна», «Песни о Маугли»… Маугли. Этот образ был ему особенно дорог. Он сопутствовал ему всю жизнь. Мне удалось найти наброски его еще детской поэмы о Маугли. Мысли о Маугли, стихи, посвященные ему, можно встретить в записных книжках Генриха Фридриховича последних лет его жизни…
Во время одной из наших встреч Афанасий Иванович Демчук говорил:
— Я считал, что он никогда не был в Средней Азии, разве что проездом. Сам-то я ее отлично знаю. Хам начинал работать. Но когда прочел цикл его стихов о Самарканде… Такое знание Востока, его истории, обычаев, природы. Словно он там и родился.
Сам же Генрих Фридрихович так определял свое поэтическое творчество:
«Мне поздно подражать кому-нибудь. Ведь вечер рядом. И все мои слова — хоть бедны, но мои».Мы уже привыкли к тому, что «Г. Ф. Лунгерсгаузен известен своими исследованиями в самых равных областях геологии. В каждую из геологических отраслей он внес значительный вклад, во многом содействовал их развитию». Но все же особое внимание Генрих Фридрихович Лунгерсгаузен уделял вопросам геоморфологии (науке об образовании и развитии современного рельефа Земли) и палеогеоморфологии (науке, изучающей рельеф земной поверхности минувших геологических эпох). В геоморфологии и палеогеоморфологии он видел не только сегодняшний, но и завтрашний день геологической науки.
Вопросам геоморфологии и палеогеоморфологии были посвящены еще его первые работы — в 1930–1933 годах. Особенно же много он уделял внимания этим наукам о Земле, работая на Южном Урале, в Башкирии. Только в Уфе, в фондах геологоуправления, хранятся несколько его фундаментальных работ по этим вопросам, таких, как «Геоморфология Башкирского Приуралья», «Материалы по палеогеографии западного склона Южного Урала», «Краткий геоморфологический очерк западного склона Южного Урала» и многие другие. Он — один из авторов-составителей геоморфологической карты Урала.
И совсем не случайно, что I Всесоюзное геоморфологическое совещание, одним из инициаторов которого как заместитель председателя Геоморфологической} комиссии Отделения наук о Земле Академии наук СССР он был (председатель — академик И. П. Герасимов), состоялось в Уфе — зимой 1967 года. Как свидетельствуют документы, совещание «продемонстрировало важное научно-теоретическое и практическое значение палеогеоморфологических исследований, ведущихся в нашей стране, их большой рост и правомерность выделения палеогеоморфологии в качестве самостоятельной науки среди комплекса наук о Земле. Уфимское совещание по существу констатировало оформление этой науки и наметило конкретные меры по дальнейшему развитию палеогеоморфологических исследований в СССР».
И немалая заслуга Генриха Фридриховича как одного из пионеров палеогеоморфологических исследований на Южном Урале, что в Башкирии в послевоенные годы вырос целый отряд ученых-палеогеоморфологов. Это отметило и совещание:
«Учитывая наличие квалифицированной группы специалистов и большую перспективу палеогеоморфологических исследований на Южном Урале — Первое Всесоюзное совещание просит Министерство геологии СССР одной из основных задач (специализаций) Института геологии в Уфе считать палеогеоморфологию. Просить Министерство геологии СССР создать в этом институте специальный отдел палеогеоморфологии для исследований в области поисков нефти, газа и россыпей».
Но Генриха Фридриховича не было на этом совещании. Более пятисот геологов, приехавших в Уфу, вставанием почтили его память. Еще в ик)ле 1966 года в Москве, за месяц до своей трагической гибели, он писал доклад для этого совещания. Он волновался— это была не просто очередная встреча с Уфой, где жил единственный теперь его родственник — сестра (брат погиб еще в 1941 — в ополчении под Москвой), а встреча с молодостью.
Смерть подкараулила его в глухой тайге в далекой Эвенкии. Лопнул воспаленный аппендикс, и ни один вертолет, из-за непогоды, не мог подняться в воздух. Он был главным геологом Всесоюзного аэрогеологического треста, в его подчинении были десятки геологических партий в самых разных уголках планеты, в каждой из которых были самолеты и вертолеты, а он, беспомощный, умирал в тайге.
Говорят, что незадолго до этого он полюбил — горячо, как мальчишка, и печально. Светло и мучительно: она была вдвое моложе его.
Не знаю, в какой степени все это правда, но я нашел стихи, написанные Генрихом Фридриховичем 8 августа 1966 года, то есть всего за две недели до его смерти:
Петляет след оленя По мокрому песку, Петляет след оленя, И я за ним иду. Идет за мной собака По следу, как и я, Идет за мной собака, Чтоб сторожить меня. Замечу я, возможно, Крутой олений рог, Но с плеч ружья не сброшу, Чтоб выстрелить в него. Поймет меня собака, Не спросит: почему? — Поймет, как друг, собака И промолчит, как друг. Подумает: хозяин Тоскует двадцать дней, Подумает: я знаю Хоть он молчит при ней. Но только ведь оленей Не бьет напрасно он, Напрасно гнет колени Перед чужим костром. Напрасно в ночь глухую На черной шивере Он плачет и целует Чужой, чужой портрет. Недобро, ох, недобро, Любимое лицо, Упрямой складкой собран Капризный юный рот… Не скажет все собака, Хоть все могла б сказать, Опустит хвост собака И отведет глаза. И, может, только ночью Она придет к костру, Полярной белой ночью Моих коснется рук… Петляет след оленя, Петляет на песке, Петляет след оленя — Пустой, забытый след.Постойте: а может, та плачущая девушка в грохочущем по заболоченной тайге вездеходе, держащая его воспаленную голову на своих коленях, а потом горько рыдающая под окнами поселковой больницы, — и была его светлая и печальная песня?
Операцию делали в поселке Тура Эвенкийского национального округа. Но было уже поздно, весь организм уже давно был отравлен. Но Генрих Фридрихович прожил после операция еще шесть суток.
Странная штука: как вы помните, он родился в 1910 году 20 августа. То ли это рок, то ли горькая усмешка судьбы, только умер он тоже 20 августа — 20 августа 1966 года.
Потом говорили, что он предчувствовал свою смерть. Может быть, не знаю. Только в стихотворении «Завет себе», написанном весной 1966 года, я неожиданно нашел такие строчки:
«Пляши! Ведь жить еще тебе, Быть может, целый год — Три сотни с лишним полных дней, Одетых в жар и в лед».В его полевой сумке нашли конверт, склеенный из куска контурной карты СССР с пометкой «Вскрыть после моей смерти». В завещания была такая строка: «Хочу, чтобы на моей могиле лежал геологический молоток».
Просьбу его исполнили. На глыбе дикого камня, что лежит на его могиле, выбит верный спутник всей его жизни — геологический молоток.
Жизнь и смерть человека, их границы. Может, этим и определяется сущность человека: живет или не живет он после своей смерти?
Прошло двенадцать лет со дня гибели Генриха Фридриховича Лунгерсгаузена. Но он жив. С его полевой сумкой в Уфе бегает в школу сын Елены Павловны Горбуновой. Придет время, и он всерьез задумается над портретом над своей кроватью. На днях Феодосий Феодосьевич Чебаевский показал мне новые, разысканные им рисунки Генриха Фридриховича. По его книгам и пособиям ведут геологическое и геоморфологическое картирование — с применением аэрофотосъемки — во многих уголках планеты. А в последние годы для нужд геологии и геоморфологии, о чем он очень мечтал, ведутся съемки из космоса: лицом к лицу лица планеты, а тем более гигантских планетарных разломов, в закономерности с которыми прячутся месторождения природных ископаемых, не увидать.