Чтение онлайн

Меня поражает, как место, которое когда-то приносило столько радости, теперь наполняет меня страхом. Я встречал здесь Рождество и Новый год. Играл в футбол на этой самой лужайке в ожидании обеда на День благодарения, и во время безумных вечеринок по случаю Четвертого июля. Я оставался здесь ночевать больше раз, чем могу сосчитать, и это делало меня больше похожим на члена семьи, чем на кого-либо еще. Но, несмотря на все это, это последнее место, где я хотел бы быть.

Я имею ввиду, это ведь вполне естественно, не так ли?

Я не чудовище, раз не хочу переступать порог дома, который хранит большинство моих любимых детских воспоминаний, хотя ни одно из них не может сравниться с последним ужасным, что он мне подарил.

Но, видимо, правду говорят – преступник всегда возвращается на место своего преступления, хочет он того или нет.

Я встряхиваю головой, пытаясь отогнать эти мысли, терзающие меня последние три месяца. Вместо этого беру свой телефон и делаю вид, что копаюсь в нем, на тот случай, если Линкольн увидит, как я припарковался у его дома. Хотя здравый смысл подсказывает мне, что у Линкольна Гамильтона есть более насущные проблемы, чем тратить время на созерцание вида своей подъездной дорожки. И все же я продолжаю притворяться идиотом, надеясь выиграть немного времени, чтобы собраться с духом и постучать в дверь своего лучше друга.

— Черт! – бормочу я, злясь на то, что веду себя как гребаная киска.

Но, черт возьми, к этому дерьму не прилагалась инструкция по общению с сообщниками. Я не видел Линкольна все лето, так что, кто знает, с какой хренью мне придется столкнуться. Прошлым вечером, когда он прислал мне сообщение с просьбой быть здесь с первыми лучами солнца, я всеми фибрами души хотел притвориться, что не заметил его, просто чтобы провести еще один день без необходимости встречаться с ним или с последствиями того, что здесь произошло.

Я не умею правильно считывать чувства.

Никогда неумел.

Всякое трогательное дерьмо – не моя тема, так что я не в восторге от того, что попал в ситуацию, когда мне приходится быть чьей-то поддержкой. Я имею в виду, у меня это плохо получается. Я не такой парень. Может, я и кажусь таким легким на подъем, со своими светлыми глазами и растрепанными светлыми волосами, которые придают мне вид короля бала, но пять минут в моем присутствии – и все узнают, что я чертовски бесчувственный придурок.

Я этого и не скрываю.

Да и зачем?

Мне не на кого производить впечатление, кроме как на себя самого.

Но когда жизнь становится реальной и от меня ждут разговоров о чувствах и прочем дерьме, я чуть ли не крапивницей покрываюсь. Я не люблю взваливать на себя тяжести. Единственная тяжесть, с которой я могу справиться – это столкновение с соперниками на футбольном поле. Или, что еще лучше, когда у меня на коленях сидит стофунтовый боксер, помогающий мне качать пресс. Это настолько тяжело, насколько я могу выдержать.

Назовите меня поверхностным.

Назовите меня грубым.

Мне насрать.

Но это совсем другое дело. Это совершенно другой уровень дерьма. Хуже всего то, что это Линк, мой лучший друг с пеленок, черт возьми. Я знаю, что этот засранец нуждается во мне, нуждается во всех нас. Не только для поддержки, но и для того, чтобы мы держали свои гребаные рты на замке, иначе столкнемся с последствиями. А это не вариант. Я слишком хорошенький, чтобы попасть в тюрьму. В камере я был бы ходовым товаром. А это не совсем тот вид игр с задницами, который мне нравится. Не осуждаю, но мне нравятся упругие, не волосатые, сочные задницы в моих руках, а не наоборот.

— Черт! – снова ворчу я себе под нос, на этот раз бросая телефон на пассажирское сиденье.

Что, если Линк хочет все обсудить? Что, если он рассчитывает разобраться в том, что произошло той ночью? Что, если он передумал и хочет обратиться в полицию?

— ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ!

Я дважды ударяю по рулю сжатыми кулаками, разочарование берет надо мной верх. Это полный пиздец. Наши жизни развернулись на сто восемьдесят градусов всего лишь по щелчку пальцев. Из-за одной паршивой ночи наше будущее теперь висит на волоске. Я провел все лето в гребаном отрицании, просто чтобы не представлять, как этот жуткий инцидент может в конечном итоге полностью разрушить наши жизни.

Вдребезги.

Но это уже случилось. Это случилось, и как бы я ни старался не обращать на это внимания, мы ничего не можем поделать с тем, что сделали. И в результате мой лучший друг остался сиротой.

Хм…

Можно ли считать себя сиротой в двадцать два года? Я имею в виду, что технически он уже взрослый парень. Звание сироты всегда напоминает мне о тех старых фильмах, которые бабушка смотрела по телевизору, когда я был маленьким. Особенно тот, что с кудрявой рыжеволосой девочкой, которая по какой-то причине всегда чувствовала потребность спеть, когда попадала в неприятности. Как же ее звали? Имя вертится у меня на языке. Как же?

Да похрен.

В любом случае, это неважно. Это у Линкольна теперь нет родителей. Мы похоронили их в конце прошлого курса. Возвращаться завтра в Ричфилд и пытаться закончить колледж с этим грузом на плечах будет невесело. Ни капельки.

От сильного удара по капоту машины я подпрыгиваю на месте, возвращаясь в настоящее. Мое сердце тревожно колотится и успокаивается только тогда, когда знакомые, хитрые серые глаза смотрят на меня спереди машины.

— Разобьешь – заплатишь, ублюдок! – кричу я Истону, который лишь беспечно пожимает плечами, демонстрируя свою лучшую дерзкую ухмылку, как будто я одна из его ночных подружек, готовых трахнуться прямо на пороге его дома.

Я бы закатил глаза на этого придурка, если бы уже не был так взвинчен от пребывания здесь. Я наблюдаю, как он прислоняется к моей машине и закуривает сигарету, как будто это самая крутая вещь в мире, а не палочка смерти, сокращающая его жизнь.

Это отвратительная привычка. И я говорю так не потому, что я один из тех спортсменов, которые верят, что их тело – это храм, или что-то в этом роде, а потому, что мой интеллект прекрасно осведомлен обо всех смертельных химикатах, которые мой друг настойчиво вдыхает в свои легкие. Истон ежедневно охотно потребляет ядовитый коктейль из никотина, смолы, формальдегида и мышьяка. И сколько бы я не говорил ему об этом, он просто отмахивается от меня так же быстро, как и от ядовитого дыма из своего рта.

Почувствовав мой обвиняющий взгляд, Истон самодовольно пускает в воздух несколько пышных серых колец. Должен признать, что этот ублюдок похож на мрачного Джеймса Дина3, когда проделывает этот милый трюк, словно это его вторая натура. Некоторые могут подумать, что Истона, выглядящего уставшим от обыденности и непримиримо закрытого от мира и его лекций, ничто не трогает. Только мы четверо знаем, что это не так.

— Собираешься просидеть в своей машине весь день, или как? – спрашивает он, поднимая глаза к небу и наблюдая, как дым растворяется в воздухе.