Чтение онлайн

Она смотрит в пол, губы крепко сжаты.

— Лейла! — трясу я ее за плечо. — Ты что, знала?

— Вот зараза! — Она поднимает голову, глядит на меня, из правого глаза сочится слеза. — Прости меня, Лив.

Теперь моя очередь смотреть на нее с отвисшей челюстью.

— Так ты обманула меня?

— Не надо было этого делать. Я не хотела! — Она протягивает ко мне обе руки. — Честное слово, не хотела!

— Тогда зачем?.. Зачем, черт возьми, тебе понадобилось врать?

— Фил сказал, что вся эта история на тебя сильно подействовала: смерть Сэнди и еще ребенок, а Тревор вряд ли оправится от горя. Сказал, что ты совсем помешалась.

— Ничего я не помешалась! У меня была нормальная реакция! Нормальная, понимаешь? Всякому станет плохо, если он совершит что-нибудь подобное.

— Он настаивал, что это может подорвать твое здоровье. И когда сообщил, что Тревор Стюарт звонил тебе…

По спине бегут мурашки.

— Тревор звонил?

— Да, звонил. Хотел с тобой поговорить.

— Да ведь я оставила ему письмо с номером телефона! — кричу я. — Лейла, этому человеку нужно было помочь!

— Лив, если честно, кто угодно должен был ему помогать, только не ты. В больнице существует специальная служба, есть благотворительные учреждения…

— Господи! — Я совершенно потрясена. — Он ведь подумал, что я нарочно от него бегаю.

— Фил сказал ему, что ты плохо себя чувствуешь, и попросил не звонить больше.

— Значит, это его работа… Скотина! — Я с размаху хло паю ладонями по столу. — Да как он смел?

— Лив, прошу тебя, успокойся. — Лейла пытается взять меня за руки, но я не даюсь. — Лив, мы с Филом не всегда сходимся во взглядах, но тогда он действительно думал только о тебе.

— Да что ты? — Ладони горят, мне так больно, что приходится дуть на них. — Обращаться со взрослым человеком как с ребенком, по-твоему, правильно?

— Сама вспомни, в каком состоянии ты тогда была. Это сейчас ты такая вся уверенная в себе, а тогда разве ты что-нибудь понимала? Чуть аборт не сделала!

— А это еще здесь при чем?

Услышав мой ледяной тон, она вздрагивает и ежится.

— А при том… Просто хочу напомнить… Ты ж была не в себе!

— Я была в порядке, Лейла. — Я тычу пальцем себе в грудь. — Я была я, все у меня было на месте.

— Фил беспокоился, что ты ввяжешься во что-нибудь. Думал, скажешь Тревору, что виновата в смерти Сэнди, и только повредишь своей карьере. Ты же знаешь, как я отношусь к Филу, но тогда он искренне считал, что защищает тебя.

— А ты? Ты тоже так думала?

— Я думала… что ты совсем не заботишься о себе и о своем будущем ребенке. Вспомни сама. Ты была очень расстроена, а лишние волнения…

Ладно, поговорили, с меня хватит.

— Заботиться и контролировать каждый шаг не одно и то же, Лейла, а Фил этого не понимает. — Я встаю. — И знаешь что? Мне кажется, ты тоже не всегда это понимаешь. Спасибо за прекрасный обед. Я иду домой.

— Лив, не уходи так, давай помиримся, слышишь, Лив? Ну, пожалуйста.

Уже стоя у двери, я поворачиваюсь к ней:

— У Сэнди родилась девочка. Ее зовут Кирсти. И я собираюсь ее разыскать.

— Лив…

— И мне плевать, что ты думаешь. Я не сошла с ума. Попробуй только мне помешать. И не смей говорить об этом Филу, понятно?

Выхожу к детям. В груди вскипают горячие слезы негодования, поднимаются и жгут мне глаза.

В понедельник на утреннем приеме всегда много народу, сказывается воскресный отдых. Первый пациент заявил, что работал в саду голый по пояс, сосед увидел, заахал и посоветовал срочно сходить к врачу, мол, солнце плохо сказывается на родимых пятнах. Еще один жаловался на диарею, в просторечии — понос, «периодически донимает уже полтора месяца, и жена совсем запилила, сходи да сходи к врачу». А у последнего, пятнадцатого, что-то в груди побаливает, делаю кардиограмму, вижу явные нарушения в работе сердца, вызываю «скорую».

Прием заканчивается на час позже обычного, если не больше, и только в половине третьего могу сказать, что со всеми делами разделалась: больных приняла, рецепты распечатала, на электронные письма ответила, направления к специалистам выдала, а еще позвонила в хоспис справиться, как дела у моего пациента, у которого рак и которому недавно исполнилось восемнадцать.

Во время обеда в кабинет, как всегда, забегает Лейла, с ходу просит прощения за то, что обманула меня тогда насчет ребенка Сэнди. Я не могу заставить себя посмотреть ей в глаза, сразу хочется накричать на нее, но я говорю, что у меня полно работы, отворачиваюсь, она все понимает и выходит. Но через пять минут незаметно просовывает в дверь бисквитный пирог с шоколадом, мой любимый, вместе с карточкой. На ней нарисован медведь с букетом цветов, а внутри написано: «Прости меня, я была такая дура, я все эти годы дрожала от страха, что ты все узнаешь. Пожалуйста, прости. Лейла». Рядом с именем печальная рожица.

Мне, конечно, хочется немедленно простить ее, ведь ближе подруги у меня нет на целом свете, она так обо мне заботится, и о моих детях тоже. Но я на нее очень сердита. Как посмела она у меня за спиной сговариваться с Филом, обманывать меня? Она же мне как сестра, больно думать, что она затеяла что-то втайне. Конечно, все это пройдет, мы помиримся, но не сейчас. Тем более мне нужно все как следует обдумать.

Когда накануне днем я покидала ее, грудь жгли обида и боль, но у меня не было возможности уединиться и хорошенько обо всем подумать. Робби пригласил в гости Эмили и Эша, пять минут спустя мы были дома. Потом Лорен предложила съездить купить новые обои. Старшие остались слушать музыку, а мы с дочкой наведались в парочку магазинов. Лорен долго выбирала обои и наконец остановилась на ярких, с современным рисунком, а когда мы вернулись, все уже помирали с голоду. Эмили и Лорен занялись ужином, и я успела забыть и про дочку Сэнди, и про предательство Лейлы с Филом. Весь вечер мы болтали, играли в настольные игры. Все это выглядело достаточно подозрительно, словно все решили подбодрить, развеселить меня, но наплевать, я развлекалась от души. Когда Эмили с Эшем отправились домой, а Лорен уже лежала в кровати, Робби помог отодрать в гостиной остатки обоев, чтобы наутро все было готово для новых. В постель я отправилась около двенадцати ночи, совершенно выбившись из сил, куда уж там думать про Кирсти.

А теперь утренний прием закончился и появилась возможность поразмыслить, что делать дальше. Искупить мою вину невозможно, зато я знаю, что ребенок жив, и мне хочется убедиться, что у девочки все в порядке. Салли, кажется, говорила, что к своим восемнадцати годам девочка многого добилась и ее ждет неплохая карьера.

Интересно, в Интернете про нее что-нибудь есть? Я набираю: «Кирсти Стюарт, актриса», и появляется парочка ссылок. В одной про то, как она играла в театре «Лицеум», тут же приводится несколько цитат из хвалебных рецензий. В другой говорится, что она училась в так называемой Сандерсоновской академии под Ливингстоном. Выхожу на сайт этой школы, читаю: «Нашим учащимся предоставляются все возможности совершенствовать свои способности и подняться в избранной специализации, будь то танец, драматическое искусство или музыка, до высочайшего уровня».

Мобильник лежит на столе, звук выключен, но я вижу, что светится экран. Ага, это О’Рейли.

— Алло!

— Я вас не отрываю от дел? — слышно в трубке.

— Нет, у меня перерыв.

— Сегодня утром я снова беседовал с Тесс. Ее, оказывается, не так-то просто разговорить. Родители сообщили, что в школе у нее масса проблем и всю эту неделю она сидит дома. Как я и думал, отец захотел, чтобы присутствовал адвокат, зато она согласилась дать отпечатки пальцев. И еще…

Дальше я не слушаю. Точно вспышка молнии, в мозгу проносится смутная мысль. Надо что-то обязательно вспомнить, это очень важно. Да-да, школа. Школа и Тесс. Что-то такое говорила Лейла, когда я спрашивала у нее про Тесс. Что-то про вшей, про то, что ее мать безуспешно пытается от них избавиться. Да-да, Тесс ходит в школу-интернат, поэтому, наверное, никак не удается. На экране монитора под текстом, который я только что прочитала, подробности учебного процесса, а за этим идет: «Девочки старше четырнадцати лет в Сандерсоновской академии переходят на полное обеспечение и учатся в условиях интерната, чтобы иметь возможность заниматься вечерами по программе углубленного изучения танца, драматического искусства и музыки».

В Шотландии закрытые учебные заведения — редкость. Кажется, я где-то читала, что образование в подобных заведениях получает всего один процент детей. Тесс и Кирсти обе учатся в интернате. Очень интересно. Это о чем-то говорит? А вдруг они учатся в одной школе?

— …насколько мы понимаем, — завершает монолог О’Рейли.

— Да-да, спасибо, что позвонили. Давайте обсудим это немного позже. — Я прекращаю разговор, не дожидаясь ответа: мое внимание снова приковано к экрану монитора.

Сбоку вижу несколько кнопок, нажав на которые можно узнать все о жизни в закрытой школе, от бытовых условий до текущих новостей. Начинаю с первой кнопки и, быстро пробегая текст, не очень вчитываясь, прокручиваю страницу за страницей, вглядываюсь в фотографии: девочки играют на музыкальных инструментах, выступают на сцене, сидят с чашками горячего шоколада в своих комнатах. Надо во что бы то ни стало узнать, в этой ли школе учится Тесс, а если да, значит между ними есть связь. Как выглядит Кирсти, я не знаю, поэтому пытаюсь найти снимок с Тесс и, посидев минут десять, натыкаюсь на фото, под которым написано: «Ученицы четвертого класса репетируют выпускной мюзикл „Энни, хватай свою пушку“». Сердце усиленно бьется, к горлу подкатывает комок, дыхание перехватывает. Вот она, Тесс. Стоит вполоборота, улыбающееся лицо повернуто к камере. В руке губка, она накладывает на лицо сидящей перед ней девушки грим.