Чтение онлайн

Мать опустилась на стул и зарыдала. Она выглядела такой больной и измученной. Мне хотелось броситься к ней, обнять ее ноги, но я не сделал этого. Чувство вины перед матерью осталось в моей душе до сегодняшнего дня.

Эрна подошла к матери, положила ей руку на плечо. Все молчали.

Наконец, прервав молчание, мать представилась: “Меня зовут Роза Гемберг”.

“А меня - Эрна Нихоф. Не знаю, как зовут вас на самом деле, но уж наверняка не Роза Гемберг. И отец мальчика вовсе не на восточном фронте. Знаю только, что вашего мальчика я задержала на вокзале во время дежурства”.

Она огляделась. “Когда зима будет на исходе, вам нужно уходить отсюда - владельцы домиков наверняка заявятся сажать овощи. Я не хотела бы…” Она на мгновение замолчала.

“Что вы бы не хотели?” - перебила ее мать.

“Я бы не хотела, чтобы вы попали в неприятную ситуацию”.

Эрна быстрыми шагами направилась к дверям. На пороге она обернулась и взглянула на меня. “Будь здоров, мой маленький”, - спокойно сказала она.
– “И пусть вам повезет”, - пожелала она матери.

Она уже открыла дверь, но вдруг вернулась назад, открыла свою сумку, достала оттуда карандаш и листок бумаги и что-то записала. Затем протянула листок матери. “Не потеряйте и постарайтесь не оставлять на видном месте. Это мой адрес и номер телефона”.

Она заботливо закрыла сумку и вышла из домика.

Оставшись одни, мы долго смотрели друг на друга.

“Нам нужно уходить отсюда. Кто знает, что она собирается сделать”, - сказала мать.

“Она могла сделать что-нибудь еще раньше”, - возразил я.

“Может, она хотела выяснить, где мы прячемся. Меня-то ведь она не знала”.

“Тогда бы она не взяла меня в Страсбург”, - сказал я.

“Куда? В Страсбург?” - спросила мать. Глаза ее тревожно заблестели.

“Я тебе все расскажу, но ты не бей меня больше, ладно?”

Она молчала.

Я рассказал ей все.

Мать выслушала мой рассказ со спокойным, бесстрастным лицом, ни разу не перебив меня. Когда я кончил, она встала и направилась к плите.

“Хочешь пить?” - спросила она.
– “У меня есть мятный чай”.

Я пил чай, ожидая, что она снова набросится на меня, но она заговорила со мной совершенно спокойно.

“Знаешь ли ты, что отец еще раньше сомневался в твоем уме и хотел проверить состояние твоей психики? Конечно, странности есть у многих. Это допустимо, но подвергать опасности других людей и даже собственную мать - это уже переходит всякие границы. И если тебе еще раз придет на ум что-нибудь подобное, ты больше не найдешь меня. Тогда я добровольно отправлюсь в газовую камеру”.

Я испугался. До сих пор она не говорила о нашем будущем с такой беспощадной жесткостью. Конечно, мы знали, что могло ожидать нас, но не хотели думать об этом.

“Я не хочу пережить такое еще раз”, - продолжала мать.
– “Пока ты “путешествовал”, Людмила предложила нам снова устроиться у нее. Но когда Лона пришла, чтобы сообщить нам об этом, ты уже исчез. Все это время я оставалась в домике. Лона, как могла, заботилась обо мне. Теперь мы запрем домик и переберемся к Людмиле. Она живет сейчас на Байришенштрассе, недалеко от Оливаерплац, ей удалось найти довольно просторную квартиру .И прошу тебя: больше - никаких фокусов! В этом случае опасность угрожает не только нам, но и Людмиле”.

“А почему бы нам не остаться здесь?” - спросил я.
– “Зимой здесь безопаснее всего”.

“Иногда совсем недурно помыться в настоящей ванне, сварить еду на нормальной плите, а не мучиться часами, чтобы разжечь огонь. И не просыпаться по ночам от холода”.

“Мне совсем не хочется возвращаться к этой Людмиле. Она опять затащит меня к себе в постель и заставит гладить ее между ног”, - подумал я.
– “Уж лучше мерзнуть по ночам и мучиться, разжигая огонь в нашей печурке”.

Я уже собирался сказать об этом матери, но увидел слезы в ее глазах, увидел, как она устала и измучилась.

“А если я пообещаю тебе, что буду делать все сам? Я смогу растапливать печь. Даже по ночам. Ты можешь разбудить меня, когда захочешь. Тебе ничего не нужно делать - я сам все сделаю. Ты сама говорила, что я разжигаю печь гениально. Ведь говорила же, помнишь?”

Но мать была неумолима и на уговоры не поддавалась. Сегодня я почти убежден - она сама не захотела бы перебираться к Людмиле, если бы я рассказал, что происходило между мной и этой женщиной. Может быть, она бы даже рискнула нашей безопасностью, чтобы не допустить этого. Я и сегодня помню слова матери - “Тогда я добровольно отправлюсь в газовую камеру”. Но в то время мне оставалось только одно - согласиться с ней и возобновить эту отвратительную дружбу.

Опять пройдя пешком добрую половину Берлина, мы оказались на Байеришенштрассе, в новой квартире Людмилы Дмитриевой. Квартира была на пятом этаже, под самой крышей. По сравнению с прежней роскошной квартирой новая казалась помещением для прислуги.

В квартире было четыре комнаты. Две занимала сама Людмила, одна предназначалась для матери, еще одна - для меня. Обстановка всех комнат была чрезвычайно проста. В каждой комнате стояли кровать, шкаф и один стул.

Лишь в самой большой комнате стоял стол и несколько стульев. Моя комната была самой маленькой и напоминала чулан. Но зато в квартире была большая ванная и прекрасная кухня. Кухня была самым теплым местом в квартире, и мы проводили в ней много времени.

Людмила, казалось, была довольна, что мы снова жили вместе. Мать отлично готовила, прекрасно справлялась с немудреным хозяйством нашей маленькой компании, и Людмила могла целыми днями играть на маленьком, взятом напрокат пианино.

Мать оказалась права. Наше новое жилище было просторнее, уютнее и теплее садового домика. Но главное - мы снова повеселели. Новая квартира казалась нам чем-то прочным, стабильным, почти семейным очагом. Лона могла без опаски заглядывать к нам, приносила деньги и купленные на черном рынке продукты. Время от времени она даже оставалась ночевать в комнате матери. В такие вечера все три женщины сидели на кухне. Людмила и Лона пили. Мать не переносила никакого алкоголя, но принимала участие в общей беседе. Я обычно тоже сидел на кухне вместе со всеми, и мне разрешалось отправляться в постель попозже. Из кухни до меня доносился громкий смех Людмилы и веселый, заразительный смех Лоны. Рассказы Людмилы - про себя я называл их “русскими сказками” - и в самом деле были очень интересными. По ее словам, все рассказанное произошло когда-то или с ней самой, или с членами ее семьи.

Мне были не слишком понятны ее рассказы о придворных празднествах, о любовных приключениях ее старших сестер, о поместье, которым владела ее семья, жившая, по словам Людмилы, на широкую ногу. Но однажды в моем присутствии она рассказала о резне, устроенном в этом поместье большевиками. Причем большевики натравили на владельцев поместья жителей окрестных деревень, в том числе и собственных слуг Людмилы. “Это было гораздо страшнее того, что творят нацисты”, - уверяла она.

Взглянув на мать, я совершенно спокойно спросил Людмилу - в России тоже людей отправляли в газовые камеры? Она отрицательно покачала головой - нет, ее соотечественники не могли организовать что-то подобное, у них не было условий для этого, да и сейчас у них наверняка ничего такого нет, иначе немцы не смогли бы так быстро захватить Россию.

“Это как раз тот особый немецкий талант, русским далеко до этого”, - говорила она.
– “И если бы Америка не вмешалась в войну, немцы сегодня были во Владивостоке и уже объединились бы с японцами. В России людей приканчивали очень просто. Да и палачей там хватало. Во всяком случае, у Сталина было для этого много времени”.

Она подняла указательный палец. “Знаете”, - сказала она со своим особенным акцентом, - “вообще не очень-то не ясно, кто хуже - Гитлер или Сталин”.

Лона громко расхохоталась. “Ну хорошо, Людмила. Я подарю тебе моего Гитлера, а твоего Сталина ты тоже попридержи. Вот это будет сделка!”