Чтение онлайн

“Он сразу отправится на фронт или сначала пройдет военную подготовку?” - спросил я.

“СС - это элитная группа войск. Поэтому Гюнтер пройдет самую серьезную подготовку, какая вообще бывает”. Мартхен серьезно посмотрела на меня. “С нацистов еще спросится за преследование евреев. И расплата будет ужасна. Если мы переживем весь этот ужас, думаю, ты будешь доволен. Не знаю, как поведет себя Радни - ведь он противник нацизма и в армию пошел против своей воли. В любом случае я очень рада, что вы снова здесь. В этом доме гестапо вряд ли будет искать евреев”.

“Мартхен”, - сказала мать.
– “Я не хочу, чтобы у тебя из-за нас были неприятности. У меня дурное предчувствие”.

“Но ведь здесь вам будет безопаснее всего. Хотце обвиняли совсем в другом. Он распространял листовки, и гестаповцы, вероятно, хотели от него добиться, кто эти листовки печатал. К несчастью, Карл втянул в это и мою сестру. Боюсь - для обоих настали тяжелые времена”.

Извинившись, Мартхен стремительно выбежала из кухни.

“Нам нельзя оставаться здесь. Мы не можем снова подвергать ее опасности”.

“Обратно к Редлихам?” - спросил я.

Вернулась Мартхен. Глаза у нее были красные. Она села рядом с матерью. “Вам ни в коем случае не нужно уходить отсюда. Если бы гестаповцы что-то о вас знали, они наверняка пришли бы за вами еще тогда”.

Потом Мартхен рассказала нам, что Лона из-за нас возобновила контакты с тетей Региной и с Гансом Кохманом и что все очень о нас беспокоились. Она должна завтра же сообщить Лоне, что мы здесь, у нее.

“Иначе они наделают глупостей”, - объяснила Мартхен.
– “Гансу Кохману скрываться не нужно, он может жить легально. Его мать - немка, и поэтому ему не нужно носить на одежде желтую звезду. Хотя он, как полуеврей, получает меньше продовольственных карточек, чем чистокровные немцы. Гитлер был готов последний кусок у вас изо рта вырвать. Для него решающий фактор - национальность матери. Неарийская женщина может родить только неарийца. Все дело - в женщинах!” Она засмеялась и обняла мать. “Идем в гостиную. Лондон мы слушать не будем. Но мы можем послушать музыку - у меня есть патефон”.

У Мартхен было много пластинок с записями Дитриха, Руди Годдена и Отто Ройтера. Даже если мы проводили всю ночь в вырытой Хотце траншее и утром не могли уснуть, голос Отто Ройтера поднимал нам настроение, заставлял смеяться. Эту пластинку мать могла слушать без конца.

Однажды вечером в доме неожиданно появился Ганс Кохман. Вместе с ним приехала тетя Регина. Мать вполголоса выговаривала своей сестре - как она могла подвергать себя и Кохмана такой опасности.

Регина только рукой махнула. “Какие могут быть проверки? Сейчас столько работы по разборке развалин и починке транспорта, что людей для проверки документов не осталось”.

Все засмеялись, однако Мартхен предположила, что люди, которые проверяют документы, никогда не привлекаются к разборке развалин. “В городе царит невероятный хаос”, - сказал Кохман.
– “Починят какой-нибудь участок проезжего пути, а через пару дней он опять разрушен. Американцам берлинский транспорт никогда не нравился. Помню, в начала тридцатых приехал кто-то с визитом в Берлин из Нью-Йорка, посмотрел с сочувствием на поезда в берлинском метро и говорит: “Да разве это метро? Это просто трамвайная линия под крышей”.

“Даже теперь это самый надежный транспорт”, - заступилась за берлинское метро тетя Регина. Мы все удивлялись, как ей удалось уговорить трусоватого Кохмана приехать к нам.

“Мальчику нужно учиться”, - объяснила она.
– “Он не должен вырасти невежей, а Ганс наверняка позанимается с Максом хотя бы раз в неделю, обоим это только на пользу”. Обернувшись к Кохману, тетя Регина с усмешкой прибавила: “Или вы предпочитаете тяжелую работу на военном заводе?”

“Я охотно буду заниматься с мальчиком”, - согласился Кохман.
– “Но заниматься надо по крайней мере два раза в неделю, чтобы был какой-то результат. И платить за занятия мне не нужно - только деньги на проезд. Мое нищенское пособие подобные расходы не позволяет”.

“Карфункельштейн все уладит”, - безапелляционно заявила тетя Регина.
– “И не только с деньгами на проезд. Я об этом позабочусь”.

“Мне бы не хотелось просить Карфункельштейна”, - вмешалась в разговор мать. Она не выносила сожителя своей сестры. “Он только использует ее”, - сказала она как-то Мартхен.
– “После войны он снова женится на своей арийке, а Регина окажется у разбитого корыта”.

После войны все произошло так, как предсказывала моя мать. Но тогда, осенью 44-го, Ганс Кохман получил проездные деньги и даже деньги за уроки. Дважды в неделю Кохман приезжал в Каульсдорф. Ему не мешала ни плохая погода, ни даже бомбардировки. Иногда он мог уехать от нас лишь на следующее утро с первой электричкой.

Кохман занимался со мной орфографией и заставлял меня заучивать наизусть тексты. На последнем занятии мы читали по ролям отрывки из “Фауста”, а первую часть этого произведения я должен был выучить самостоятельно.

Я задохнулся от возмущения, когда к следующему уроку он велел мне выучить целое действие “Фауста”. Но чаще всего он вообще ничего не спрашивал, потому что или начисто забывал, что задавал мне в прошлый раз, или изобретал для меня какие-нибудь новые мучения. Однако “Фауста” я потом одолел до конца, хотя Кохман уже давно со мной не занимался.

Он пытался познакомить меня с книгами Томаса Манна, своего любимого автора. Мы вместе читали “Будденброков” и “Волшебную гору”. Кохман с воодушевлением рассказывал мне об особенностях прозы Томаса Манна. Несколько раз его импровизированные лекции прерывала воздушная тревога, однако в траншее он возвращался к ним снова. Я должен был повторять длиннущие фразы романов Манна до тех пор, пока их смысл не становился мне понятен и я мог пересказать текст своими словами. Снаружи, за стенками траншеи, неистово грохотало, трещало, взрывалось, а в это время Кохман с увлечением описывал стеклянную дверь, через которую мадам Chauchat вошла в столовую давосского туберкулезного санатория.

Уж лучше бы Кохман решал со мной задачи! “Мама, скажи ему, что он должен заниматься со мной математикой!” - просил я.

Но математика не была специальностью Ганса Кохмана, а матери, видимо, эти занятия доставляли удовольствие. Она охотно согласилась на предложение Кохмана снова прочесть по ролям отрывок из “Фауста”. Да и Мартхен тоже было очень легко уговорить.

Примерно в это же время Мартхен получила короткое извещение, что ее сестра умерла в концентрационном лагере Равенсбрюк от воспаления легких. Личные вещи покойной будут высланы фрау Шеве.

Мартхен не плакала. Нам о смерти сестры она рассказала спустя несколько дней. За эти несколько дней она заметно осунулась, лучистые глаза погасли.

Через пару дней после того, как Мартхен узнала о смерти сестры, в нашем доме появилась Зигрид Радни. Вне себя от горя она сообщила нам, что ее муж погиб в Югославии. “Гюнтера направили на борьбу с югославскими партизанами, но едва эшелон с немецкими солдатами пересек границу, он взлетел на воздух - пути были заминированы”

Зигрид производила впечатление помешанной. Она не переставая качала головой и бормотала: “От него же наверное совсем ничего не осталось. И похоронить нельзя! А если даже мне пришлют урну или что-нибудь вроде этого - неужели они думают, что я настолько глупа и поверю, что там находится прах моего мужа?”