Чтение онлайн

– С тобой встречаться.

Горбанев потянулся к ней, Алла его отстранила:

– Не надо, настроение не то, честно.

А какое будет настроение, если, строя дом, он намекал: мол, переедем туда вместе, но переехал с прежней женой. Однако за намеки не несут никакой ответственности, ведь всегда можно сказать: тебе показалось, милая. Уф, все обещания нужно оформлять договором по правилам и со штрафными санкциями.

В операционную сбежались крепкие хирурги, Павлюк среди них, но он не оперировал, а присутствовал в качестве наблюдателя, советчика, хотя ни одного совета не дал. Лишь попав в операционную, где шла операция полным ходом, взглянув всего одним глазом на месиво под хирургическими инструментами, он попросту устранился. Но и ему не по себе становилось, когда очередные усилия шли прахом: дыру зашивают, кажется, наконец-то удалось, а она расползается, словно человеческая ткань состоит из сжатого газа и не имеет плотности. Сказать, мол, не мучайтесь понапрасну, не позволяла надежда на чудо. Но ведь чудеса случаются, настоящие чудеса, не подвластные убогому человеческому разуму! Поэтому Павлюк в безнадежных случаях говорит родственникам оперируемых: «Умеете молиться? Молитесь». И сейчас сказал бы Раисе: «Молись, а мы бессильны».

Шьют по новой. Который раз уже? Пора разорванные после игл края сшивать между собой, только после этого рану. А рана… тоннель, ей-богу.

Павлюк самый молодой из хирургов, при всем при том пользовался уважением коллег, потому что он талант. Талант – это так просто, это внезапное озарение, неординарный ход вне логики и правил, а в результате – единственно верное решение, спасенная жизнь, сладкое чувство удовлетворения. Однако когда коллега вскидывал на него вопросительно глаза, дескать, чего молчишь, подскажи, Павлюк опускал свои. Впрочем, это и был честный ответ. К сожалению, Арамису не помогут ни опыт врачей, ни молитвы.

Остановка сердца. Секунды на принятие решения.

– Попробуем запустить, – тихо сказал Павлюк.

Он не мог этого не сказать, надежда жива и в безнадежной ситуации. Его услышали, засуетились. С первого раза получилось, но будет вторая остановка, она обязательно будет.

Время идет. Оно истощает и того, кто на столе, и тех, кто вокруг стола, оно беспощадно приближает к концу. Врачи пытаются удержать жизнь, а та не хочет оставаться в продырявленном теле. И все же чудеса случаются…

Съежившись, Раиса сидела на стуле в холле хирургического отделения, Вито спал на неудобном диване, его еле угомонили, мальчик просто забился в припадке истерики, пришлось согласиться на укол успокоительного, вкололи насильно… Ужасно все. А она должна держаться, это так сложно. Рядом устроился на корточках с пепельницей в руке старший сын, курить он выходил, но пепельницу носил с собой, а лицо строгое, хладнокровное. Он поднял на мать темно-серые глаза, умные и теплые, впервые Раиса заметила, что Ипполит уже мужчина, к тому же очень привлекательный. Наверняка на эти глаза, светло-русую густую шевелюру, высокий лоб, слегка ироничные губы охотятся девицы. А если учесть рост и телосложение, коммуникабельность и успешность, то, вероятно, толпы женщин атакуют Ипполита.

– Как ты? – озабоченно спросил он.

Стыдно, но она была плохой матерью ему. Да что там, если честно, то вовсе не была мамой, его воспитывали дедушка с бабушкой, Раиса занималась собой, потом второй семьей. Она старше Арамиса на… неважно. Никто не замечал разницы, зато никто и не знал, какой это каторжный труд.

– Нормально, – отвела она взгляд от сына.

– Мама, извини, что я напоминаю в такой неподходящий момент…

– Говори, говори.

– Тебя и сегодня не насторожил Вито? Мама, он ворвался в больницу как ненормальный. Безобразно орал, а тут кругом люди, между прочим, больные. Я бы на месте врачей поместил его в психушку.

– Давай не сегодня об этом, а?

– Хорошо. – Помолчали. Но тишина выжимала из нервов последние соки. – А я приехал сказать, что… может быть!.. я женюсь.

– М-м-м, – равнодушно кивнула она. – Значит, я скоро стану бабушкой.

– Понимаю, тебе эта перспектива не по душе, но… извини.

– Сейчас мне не до этого, прости, Ипполит…

Появился Павлюк, Ипполит поднялся, поднялась и Раиса. Иногда не нужно слов, без них даже легче принять случившееся. Принять, ибо другого не дано, и понять, что наступили перемены. Раиса затряслась в беззвучных рыданиях, старший сын обнял ее, прижал к груди, младший спал крепко.

Многие служители медицины – философы, задавался философским вопросом и Павлюк: что же способен совершить человек, если у него отбирают главное богатство, которое не положишь на сохранение в банк, не передашь по наследству, ничего на него не купишь? Жизнь сложно сберечь, растянув ее на максимально длинный срок, но некоторые с безумством бессмертных растрачивают ее на пустяки.

Если в крупных городах живущие на одной площадке люди не знают друг друга – им просто некогда познакомиться, то в небольших существует другая проблема: все знают либо тебя лично, либо о тебе, а о твоих прегрешениях тем более, когда ты на виду.

Арамис был на виду, точнее, глаза мозолил его клуб, о котором ходило много грязных слухов: и наркоту там свободно толкают, и проституция цветет, как вишневый сад весной, и постреливают, и детвору оттуда увозят в неизвестном направлении. Слухи – вещь тлетворная, они плодят в общественном сознании негативные эмоции, взращивают агрессию, это опасное состояние. А для правоохранительных органов слухи – вещь бесполезная, так как не подкреплены фактами и уликами, посему Арамиса Баграмяна не трогали, но! Старые кадры тех самых органов держали в уме слухи – они же не берутся с потолка, держали до поры до времени. В данном случае после пули слухи станут основой для версий. О дерзком покушении весть разлетелась еще вчера, народ разводил руками: удивляться тут нечему, нечто подобное должно было случиться. Кое-кто и злорадствовал – вот каков результат народной молвы, а ведь стреляли в человека.

Парафинов лично знал и Арамиса, и Яна – одного из главных свидетелей покушения. Он приехал навестить Акулича, которого вчера тоже доставили в больницу с сердечным приступом, а к вечеру его забрала оттуда жена, ведь дома спокойней, дома и стены помогают. Конечно, тут ему все удобства, привычная обстановка, а не стоны на койке рядом, а то и смерть – брр! Дома лучше.

Акулич выглядел жутко – желтый, будто вчерашняя пуля рассеяла бациллы желтухи и заразила Яна. Губы синеватые, глаза ослика, попавшего в капкан вместо волка, короче говоря, не вовремя заявился Парафинов. Но исключительно из-за лени, чтобы второй раз не приезжать, он упал в кресло у кровати, попросил жену Яна принести попить, обмахиваясь папкой, извинился:

– Не обессудь, Ян, но по горячим следам…

– Понимаю. – Акулич закатил глаза к потолку, руку закинул за голову. – Мне стыдно, я смалодушничал…

– Ай, брось, брось… Современному человеку пережить вчерашнее покушение чрезвычайно сложно, тут любого долбанет приступ.

– Что с Арамисом?

– Пока сведений не поступало.

– То есть он жив? – обрадовался Акулич.

– Жив, жив. – Жена Яна принесла квасу, Парафинов пригубил напиток, собственно, пить ему не хотелось, думал, женщина сообразит, что лишняя здесь. Нет, не сообразила. – Ян, ты можешь рассказать, как это случилось?

– Игорь Игоревич! – всплеснула руками жена.

– Спокойно, – урезонил ее Акулич. – Шла бы ты отсюда… дай поговорить.

– Ян, тебе нельзя волноваться… – напомнила она.

– Вот и не волнуй меня. Иди. – Она ни с места. – Иди, я сказал, нам не нужен надсмотрщик. – Акулич проводил ее негодующим взглядом, после чего вздохнул тяжко, подумал и начал: – Да рассказывать будто бы нечего… Мы приехали на его новой машине, он просил дать ему взаймы денег, показал, куда пойдут. Рассказывал, как облагородит вход в клуб, где будет висеть вывеска… Вдруг сзади меня как ухнет. Я, охотник хренов, и не понял, что это. Мелькнуло: выстрел, но мне думалось, это нереально… Средь бела дня, народу полно… И по Арамису ничего не понял, он даже не вздрогнул, не изменился в лице, а просто приложил ладонь к груди… Я оглянулся. Всего в нескольких шагах от нас черный джип сорвался с места… Да нет, не сорвался, просто уезжал.