Чтение онлайн

Отмечен он был, как и прежние дни, массовыми расстрелами мирных жителей. Сохраняли лишь некоторых физически сильных и здоровых, которых угоняли в фашистское рабство. Населенные пункты сжигали.

Зверства фашистов и их приспешников не остались забытыми. Правда, долго оставались неизвестными исполнители этих кровавых дел. Чекисты поставили задачу разыскать их.

Началом многомесячного расследования злодеяний фашистов и их пособников, уничтоживших целые деревни и их ни в чем не повинных мирных жителей, явилось следствие по одному конкретному факту, начатое Управлением КГБ БССР по Гродненской области. Майору Колмакову, сотруднику Куйбышевского управления КГБ, поручили исполнить запрос этого управления о преступлении одного из полицаев 118-го полицейского батальона, о котором было известно, что он убил несколько человек с целью ограбления. Нужно было допросить об этом Сахно как возможного свидетеля и показать ему фотокарточку подозреваемого на опознание.

На допросе Сахно нервничал, уходил от прямых вопросов, поминутно ссылаясь на плохую память и на то, что события эти были очень давно. Такое поведение допрашиваемого насторожило Колмакова и он, не ограничиваясь официальным допросом, еще не раз беседовал с ним, уточнял каждую мелочь. Сотрудник на ряде примеров убедился, что жалобы Сахно на плохую память не соответствуют действительности.

Сахно продолжал тщательно скрывать, настаивая на отсутствии памяти, не только названия населенных пунктов и фамилии сослуживцев, но и место своего зачисления в Советскую Армию. Колмаков проверил и узнал, что Сахно призван полевым военкоматом, расположенным там, где перед наступлением советских войск зверствовал какой-то немецкий полицейский батальон. Итак, след 118-го батальона найден!

Кропотливая работа по исследованию преступных дел немецкого батальона, по уточнению его списочного состава, выявлению конкретной преступной деятельности каждого, установлению местонахождения уцелевших карателей планомерно проводилась гомельскими сотрудниками. Колмакову же нужно было поработать с Сахно, попытаться оказать на него психологическое воздействие с целью получения правдивых сведений, что могло значительно ускорить расследование. Рассчитывали, что «оживление» в памяти обстановки тех лет, показ мест совершения преступлений могут побудить его правдиво высказаться о фактах прошлого.

К нему продолжали обращаться как к свидетелю, всячески подчеркивая это и высказывая надежду, что он окажет необходимую помощь в установлении истины. Сахно начал охотно сообщать о своих сослуживцах, восстанавливать в памяти некоторые события, уверяя в своей искренности и постоянно подчеркивая свою непричастность к преступлениям.

Колмаков понимал, что имеет дело с умным, опытным, очень осторожным и хитрым противником, тщательно обдумывающим и контролирующим свои сообщения и навязывающим сотруднику свою игру под видом простоты и откровенности, чтобы скрыть преступления и уйти от ответственности. Человек наблюдательный и внимательный, он пытался выведать: что же известно в органах госбезопасности о конкретной деятельности полицаев, кто из них обнаружен. В первое время он давал показания только о тех, местонахождение которых, по его мнению, невозможно было установить, или о тех, кого нет в живых.

Сотрудники решили переиграть Сахно. В одной из бесед Колмаков, как бы сожалея, упомянул, что не удается разыскать полицаев Кнапа и Лозинского, которые могли бы кое-что рассказать. На самом же деле эти бывшие полицейские были найдены, допрошены как свидетели, но никаких показаний о карателях, в том числе о Сахно, не дали. «Мысли вслух» Колмакова Сахно оставил без внимания, как бы даже не слушал его. Однако во время одного из допросов, когда следователь проявил интерес к Лозинскому и Кнапу, Сахно начал давать развернутые показания о преступлениях Кнапа и Лозинского — первые сведения о причастности их к преступлениям, получившие потом полное подтверждение. Кнап, в свою очередь, прочитав показания Сахно, дал подробные показания, изобличающие Сахно и Лозинского. Подтвердил свои показания и на очных ставках с ними.

Позднее Сахно начал сообщать подробности уничтожения батальоном одной деревни, названия которой якобы не помнил. Когда Сахно ушел, гомельский следователь воскликнул: «Это же близ Хатыни…» По отдельным деталям подробного рассказа он понял, о какой деревне идет речь. Все, что было рассказано, мог знать только участник или очевидец.

На другой же день утром Колмаков повез Сахно в район Хатыни, за сотни километров от тех мест, где якобы действовал батальон. Ехали молча. Постояли на пепелище. Колмаков негромко произнес: «Это было здесь». Он успел заметить, что Сахно весь съежился еще при въезде в то место, где была деревня, а при словах «Это было здесь» вскинул глаза на бугорок — там в день преступления стояли каратели с автоматами и пулеметами.

Много дней водил Сахно сотрудника по селам Белоруссии, где якобы был их батальон. Он старался увести следствие на ложный путь, затянуть, затруднить установление истины. Потом Колмаков и гомельские товарищи повели его сами в другие районы по местам, где жгли и стреляли по команде эсэсовцев они, полицаи. После каждого пепелища или оставшегося какого-либо, может быть, незначительного следа злодеяний Сахно все больше мрачнел, оказавшись не в состоянии управлять полностью своим поведением и чувствами.

Более трех месяцев ходили и ездили по Белоруссии. Много месяцев продолжался словесный поединок между Сахно и работниками госбезопасности. Длительное общение с ним позволило Колмакову выявить слабые стороны его психического настроя, вовремя и умело использовать это в интересах установления истины. Здесь пригодилось умение Колмакова в своих пространных беседах дать понять допрашиваемому, что органам известны тот или иной факт преступления и лица, совершившие их, но при этом ничего не раскрывать.

Постоянное пребывание Колмакова около Сахно имело значение не только в смысле воздействия на него, но и по другим причинам. Нужно было оберегать этого человека от случайностей и как субъекта обвинения и как важного свидетеля. Не исключалась возможность уничтожения его сообщниками, способными на все.

Война застала Степана Сахно, которому тогда шел восемнадцатый год, в родной деревне под Киевом. Через некоторое время его вызвали в райвоенкомат и вместе с другими, не подлежавшими еще призыву в армию, направили в тыл страны. По пути колонну бомбили немцы, и, воспользовавшись этим, Степан возвратился домой. Через несколько месяцев его вновь пригласили в райцентр, но на этот раз вызов исходил от немцев, и Сахно больше домой не убегал. Большинство сверстников — земляков Степана — были направлены на работы в Германию, а он оказался зачисленным в гитлеровский полицейский батальон в Киеве. Прошел там курс обучения, принял присягу на верность фюреру, надел фашистскую форму и начал службу. Нес он ее аккуратно, за ним уже числилось несколько человек, задержанных во время ночного патрулирования по Киеву.

«Настоящая работа» началась осенью 1942 года, когда Сахно оказался в другом, 118-м полицейском батальоне, который направили потом в Белоруссию. Уничтоженные деревни, сожженные старики и дети, стрельба по безвинным жителям — все это было там, в Белоруссии.

Некоторые убегали из полицейского батальона в леса, к партизанам. Сахно не изменил фашистам, не уходил из полиции, и до поры до времени эта служба его вполне устраивала. За «примерное» поведение немцы ему давали отпуска, и он не единожды приезжал в свою родную деревню и щеголял там в форме немецкого вице-капрала. Не из-за созвучности фамилий, а за разнузданный нрав и жестокость сослуживцы дали ему кличку «Махно».

В июле 1944 года с приближением фронта рота, где служил Сахно, стала отступать на запад в сторону города Лиды, однако ночью перед ними появились советские танки и все из роты разбежались кто куда. Сахно с небольшой группой полицаев спрятался в лесу. Надо было спасаться. Утром они зашли в ближайший хутор, и там под дулами винтовок жители «добровольно» снабдили их крестьянской одеждой. В другом хуторе они дождались прихода частей Советской Армии.

Вчерашний бравый полицай смирно стоял перед советскими офицерами.