Чтение онлайн

Телега Манькиного дядьки ехала без остановки целый день. Остановились только к ночи на два часа в деревне за Подольском: напоить лошадей и дать им передохнуть – и сразу же тронулись дальше. Анна за всё это время не заснула ни на минуту, но к концу вторых суток на неё навалилось мутное, тягучее безразличие. Мери, испуганная и взбудораженная внезапным отъездом из города, тоже не спала, судорожно прижимаясь к матери при каждом встречном стуке копыт или скрипе колёс.

– Что там, мама? Люди? Разъезд?!

– Что ты, глупенькая, право… Пустяки же! Если ты будешь так при каждой встречной колымаге вскакивать, нас Серафим высадит! Кому мы нужны, сколько сейчас на дорогах таких… Ну, ограбят, в крайнем случае, да у нас ведь и взять нечего… – успокаивала дочь Анна, но Мери смотрела на неё большими беспокойными глазами, и видно было, что спокойствию матери она не верит ни на грош.

Между собой и с Серафимом они уже сто раз уговорились, что в случае чего Манькин дядька выдаст обеих женщин за своих городских родственниц, едущих в деревню. Одеты мать и дочь были очень просто: Анна – в дешёвом саржевом платье и вылинявшей накидке, Мери – и вовсе в потрёпанной цыганской юбке и деревенской кофте в цветочек, подаренных Дарьей. Денег у них с собой не имелось, несколько оставшихся золотых безделушек на дне саквояжа не стоили разговора о них. Успокаивая себя таким образом, Анна лежала в телеге, машинально убирала от лица колкие, жёсткие стебли прошлогоднего сена, смотрела по сторонам на ползущие мимо сжатые поля, топорщившиеся жнивьём, чёрные покосившиеся хаты, вётлы, кружащихся над ними или облепивших голые ветви ворон и висящее над всем этим тяжёлое осеннее небо в длинных полосах свинцовых облаков, обещавших скорый снег. Мутный холодный день незаметно перешёл в вечер, небо потемнело, сливаясь с облаками, с поля потянул сырой, пронизывающий до костей ветер. Посмотрев на дочь, Анна с облегчением убедилась, что та спит, крепко завернувшись в огромную шаль. Через несколько минут, убаюканная монотонным чавканьем копыт савраски по грязи, уснула и она.

Толчок остановившейся телеги разбудил Анну, и она резко поднялась на локте. Вокруг уже было сумеречно, неподалёку слышалось заунывное воронье карканье, край неба на западе неожиданно очистился от туч и горел тревожной багровой полосой заката, на которой чётко вырисовывались силуэты крыш и церквей какого-то города. «Где мы? Почему стоим?» – подумала Анна и, собираясь спросить об этом Серафима, села в телеге. И сразу же увидела неподалёку четырёх всадников на гнедых лошадях. Пятый конь был без седока, его хозяин – высокий человек во френче и сбитой на затылок фуражке – разговаривал с Серафимом. Анна сразу же обернулась на дочь. Мери спала, уткнувшись лицом в край шали. Плечи девушки мерно поднимались и опускались.

– Что везёшь, дед? – между тем спокойно спрашивал человек во френче.

Он стоял спиной к Анне, и лица его женщина видеть не могла, но по трясущейся бороде Серафима и тому, как тот суетливо тискал и мял в руках свой треух, было видно, что Манькин дядька перепуган до крайности.

– Что вы, товарищ, миленький… Это ж солома… – дребезжал он, заискивающе поднимаясь на цыпочки, чтобы заглянуть командиру разъезда в глаза. – Единая солома, овсяная, прошлогодняя, с Москвы в Серпухов еду, от племяшки, гостинца ей возил…

– А назад, стало быть, полную телегу соломы везёшь? Ещё и с верхом навалил? – командир рассмеялся. – Ну-ка, ребята, штыками потычьте в ту солому!

– Солдатики, что вы, Христос с вами… – всполошился Серафим.

– А чего ты испугался-то, дед? А? – послышался жизнерадостный гогот из потёмок, и красноармейцы попрыгали с лошадей. – Давай, кажи свою солому!

«Казать» солому Серафиму не пришлось: Анна не спеша, с достоинством спустилась на землю. При виде её солдаты притихли. Командир быстрым, чётким шагом подошёл к Анне. Этому черноволосому человеку с неглупым, некрасивым узким лицом было около сорока лет.

– Кто вы такая? – почти вежливо спросил он.

– Московская мещанка Анна Николаевна Сапожникова, – ровно ответила женщина.

– Документы имеются?

– Утеряны, к сожалению. Если б они у меня были, я уехала бы поездом, а не в телеге с соломой.

Солдаты, столпившиеся вокруг, недовольно заворчали: им показалось, что подозрительная незнакомка чересчур уж свободно держится. Анна тоже чувствовала, что надо менять тон, что это будет лучше для неё, но внутри словно выпрямился какой-то холодный твёрдый стержень.

– Так вы из Москвы? Почему уехали из города? – продолжал расспрашивать командир.

– От голода. Еду к родственникам в деревню.

– Как называется деревня?

– Мелентьево, Серпуховской уезд.

– Вам известно, что без разрешения комиссариата запрещено покидать Москву?

– Разумеется, – Анна пристально посмотрела в чёрные глаза командира, мельком отметив, что он, вероятно, не спал несколько ночей. – А вам известно, что в Москве люди умирают от голода?

– Это временно, – словно оправдываясь, сказал тот.

Анна промолчала. На вопрос, что она везёт с собой, не говоря ни слова протянула свой саквояж. Командир без капли стеснения открыл его, начал осматривать содержимое. Достав аккуратный узелок с последними фамильными ценностями и золотым медальоном с портретом князя и княгини Дадешкелиани, он пристально посмотрел на Анну. Затем снова заглянул в медальон.

– Это ваше?

– Теперь уж вам решать.

– Откуда у вас эти вещи?

– Украшения принадлежали моей покойной матери. Я надеялась в деревне выменять на них муки.

– Но это ведь ваш портрет, не так ли? – командир подбросил на ладони медальон. – Ваш муж – царский офицер?

– Моего мужа нет в живых, он погиб в последнюю кампанию. Я вдова, – ровным голосом произнесла Анна.

Солдаты между тем бодро выпрягали лошадь из телеги.

– Милочки… – схватился за бороду Серафим. – Милочки, да что ж вы делаете? Куда вы савраску-то? Да на што он вам, хосподи, он ведь под седло не годен, тяжести таскать не могёт, надорванный, оставьте, за-ради Христа… Ахти, да куда ж я без лошади-то посредь дороги денусь?!

– Не можем, дед, для дела нужон, – посмеиваясь, отвечали ему.

Командир тем временем вернул Анне саквояж и, внимательно глядя ей в лицо, сказал:

– Вам придётся последовать с нами до города.

– Я арестована? За что? – изумлённо подняла она брови. В голове билось одно: только бы не проснулась Мери…

– Там разберёмся, – командир сделал шаг в сторону, жестом приглашая Анну следовать вперёд.

Та спокойно прошла мимо него, отчаянно надеясь, что он не видит, как дрожат у неё руки. Мери… Мери… Девочка… Только бы не проснулась, не подняла головы… И – оборвалось, полетело вниз сердце, когда Анну догнал удивлённый голос:

– Товарищ Аронзон, а тут как есть ещё одна! Спит в телеге!

«Всё… – обречённо подумала Анна, замедляя шаг. – Всё».

– Кто это с вами? – в спину ей спросил командир.

И последняя отчаянная надежда на чудо, на божью помощь заставила Анну с напускным изумлением обернуться. Кинуть безразличный взгляд на чёрные косы дочери, разметавшиеся по соломе, её шаль, рукав потрёпанной, красной, в жёлтых цветочках кофте. И почти раздражённо переспросить:

– Это?.. Понятия не имею. Какая-то цыганка, она попросилась в телегу по дороге. Кажется, до этого долго шла пешком, устала и вот… как видите, не может проснуться.