Чтение онлайн

Если все так хорошо сложилось, если он избавился от напряжения, и благодаря невероятному везению, сбросил с души груз, который нес столько долгих лет, не надеясь когда-нибудь сбросить, – не только нес, но и заставил себя забыть о нем, – если появление Кармен выглядело верхом удачи, то откуда эта тревога или как оно там называется, то, что не дает ему спокойно спать по ночам? Это не было голосом совести: Карлос никогда бы не согласился, что голос совести обвиняет его, потому что на самом деле голос совести приказал ему совсем другое – отомстить. Причину беспокойства следовало искать в тех недосягаемых уголках души, которые возникают раньше, чем человек успевает это осознать, – вот почему он не мог подобрать этому названия. Но никак не чувство вины. Нет. Обвинять он мог только полицейского, который разбудил его сегодня чуть свет и сообщил о вызове в суд в качестве свидетеля. «Свидетеля чего?» – спросил Карлос. Полицейский пожал плечами и ответил, что повестку Карлос получит в суде. По всей видимости, они очень торопились.

Карлос встал и пошел в ванную. Будь что будет, но он твердо решил начать день с плотного завтрака и хорошей прогулки. Он позвонит Кармен и спросит, сможет ли она пообедать с ними; если же она занята, он предложит ей присоединиться к их компании хотя бы во время аперитива. Если тебе тревожно, нельзя расслабляться. Надо как можно больше двигаться, все время находить себе занятие, в общем… нет такой тревоги, которая не отступит перед активным образом жизни. И нельзя забывать: прошло всего две ночи после смерти судьи, Кармен оказалась сильнодействующим средством, он выпил несколько рюмок… а все это не способствует внутреннему равновесию. Пройдут день-два, от силы неделя, все наладится, и он будет спать крепким сном… рядом с Кармен.

«Крепко меня разобрало», – подумал Карлос.

Он пришел в радостное возбуждение от картины недалекого будущего, которую только что представил себе, поэтому, взглянув в зеркало, увидел там интересного мужчину. Вот только темневшая на подбородке щетина… И тут отражение интересного мужчины в зеркале застыло, а в голове Карлоса осталась единственная мысль: «Заметила Хуанита исчезновение опасной бритвы или нет?»

Он глубоко вздохнул, стараясь успокоить бешено колотившееся сердце, и мысли его понеслись вскачь. Обычно она лежала в нессесере, потому что каждый день он брился обычной бритвой. Опасная бритва была уступкой снобизму, и Карлос пользовался ею очень редко, но сейчас он не мог вспомнить, когда это было в последний раз, и оставлял ли он опасную бритву в ванной на столике; нет, на виду не оставлял, это точно, может быть, в шкафчике, за разными флаконами. И с какой стати Хуаните проверять, на месте ли его опасная бритва? В любом случае, вряд ли она обратит на это внимание. Если только из любопытства, случайно… Карлос заглянул в шкафчик: бритва, которой он обычно пользовался, и лезвия к ней лежали там; чуть в стороне – нессесер… А если она что-то подозревает? Если она свяжет опасную бритву и орудие убийства? Необходимо узнать, что говорят, известно ли, каким оружием разделались с судьей Мединой? И если известно, то, скорее всего, Хуанита свяжет его имя не с преступлением, а с орудием преступления («Ой, дон Карлос тоже бреется опасной бритвой, такой, как в парикмахерских»), но потом, понемногу, начнет просыпаться любопытство, – вот тогда-то девушка и осмотрит всю ванную комнату самым тщательным образом. Или кто-нибудь, случайно услышав ее слова, подскажет Хуаните, что неплохо бы проверить… И если она нигде не найдет опасную бритву… В наши дни такими уже никто не бреется. Карлос вдруг засомневался: а не рассказывал ли он кому-то из своих здешних знакомых – или даже нескольким, – что у него есть опасная бритва и что он иногда ею пользуется. В зеркале по-прежнему отражалось его застывшее лицо – оно существовало само по себе. Если он успел кому-то рассказать об опасной бритве, без снобизма и надменности, никто не придаст этому значения. А если снобизм чувствовался, то и поделом ему. Впрочем, он всегда сможет сказать, что этим летом не захватил ее… да и потом, кто вспомнит о брошенных вскользь словах? Карлос хлопнул себя полбу. Он не помнил, оставлял эту бритву в ванной на виду или нет. Он даже не помнил, пользовался ею или нет – то ли да, то ли нет. Бриться такой бритвой сложно и долго, настоящий ритуал по сравнению с электрической, но в Мадриде по выходным, когда времени бывало больше, он брал опасную бритву и брился особенно тщательно, без спешки, превращая бритье в священнодействие. Значит, надо вспомнить, пользовался он по приезде сюда опасной бритвой или нет. Но вспомнить это не удавалось. Во всяком случае, он захватил ее и собирался бриться ею иногда, для удовольствия; иногда, но никак не каждый день… И тут Карлоса осенило – он же не держал опасную бритву в ванной комнате именно потому, что боялся: начни он пользоваться ею ежедневно, ему быстро надоест, и бритье перестанет быть радостным священнодействием – ритуалы хороши, когда они редки. В церковь ходят по воскресеньям, а если ходить каждый день, то служба превращается в обыденность или занятие для святош. Приехав, Карлос совсем забыл про бритву, пока не достал ее из платяного шкафа; да, два дня назад он брился ею, поэтому и вытащил из шкафа, а потом положил бритву в угол шкафчика в ванной, за одеколоном, лосьоном, дезодорантом и всякой ерундой. Он помнил это потому, что именно оттуда достал ее в день смерти судьи Медины.

«Значит, по приезде я пользовался бритвой всего… два раза», – подумал Карлос, проводя рукой по заросшему щетиной подбородку.

Перебирая и перебирая свои выводы, судья де Марко каждый раз мысленно доходила до рощи и застывала, как потерявшая след ищейка, – именно там следы исчезали. Хоть бы знать, что она ищет… Из рощи можно выйти на дорогу, а с нее свернуть к большому шоссе или к Сан-Педро, но следов протекторов по периметру рощи не было; как не было и доказательств того, что машину спрятали среди деревьев от глаз случайного свидетеля. Конечно, отсутствие свидетелей удручало больше всего – казалось, что в этот час все население Сан-Педро погрузилось в летаргический сон. Оставались еще два варианта. Один – совершенно невероятный: убийца должен был войти в Холмистое, пересечь несколько владений, принадлежавших отдыхающим, и оказаться на окраине Сан-Педро. И, наконец, последний вариант: выйдя к реке, идти вдоль течения, по старому дощатому мостику перебраться на другой берег и затеряться среди выстроенных вдоль моря коттеджей. Версию о том, что убийца мог дойти до большого шоссе, следовало отклонить, потому что туда хода не меньше часа. Час на дорогу туда, само преступление и час на дорогу обратно, – нет, исключено. Получалось, что убийца вошел в рощу и испарился.

Судья де Марко вдруг спросила себя, а почему, собственно, следствие с самого начала решило, что убийца, уходя, обогнул дом и вышел через ту же калитку, через которую вошел? Время работало против него; резко, одним движением перерезав множество сосудов, в том числе и сонную артерию слева, вряд ли он сомневался в точности нанесенного удара. Зачем же, в таком случае, терять время и обходить дом кругом? Вне всякого сомнения, убийца действовал очень дерзко: был хорошо выбран день, действительно, на редкость жаркий, – один из тех дней, когда из-за влажности от жары устаешь вдвойне, – и час, когда все отдыхают после обеда. Но успех дела зависел от того, насколько быстро он справится, поэтому задержка, потеря времени казалась бессмысленной. Если только… если только в ней не было какого-то особенного, скрытого смысла. Но тогда, в чем он? Убийца во что бы то ни стало хотел пройти мимо окна гостиной и бросить последний взгляд на всю сцену, увидеть, как она смотрится со стороны? Но так ведут себя лишь люди искусства, художники, которые любят отойти на несколько шагов и окинуть взглядом только что законченную картину. Тут судья де Марко решила, что хватит фантазировать.

Мысли ее текли спокойно, с той естественностью, с какой одна за другой падают в реку дождевые капли, и вдруг дождь переполнил реку до краев, вода хлынула на берег – судья де Марко поняла: убийца хотел убедиться, что жертва его мертва, ему было важно увидеть это зрелище – зрелище состоявшейся смерти. Это оказалось так просто, что она даже не поздравила себя с догадкой. Просто, это было так. Но почему?

И судья де Марко снова вспомнила охватившую ее тревогу, когда она впервые увидела место преступления.

Allegretto Седьмой симфонии Бетховена в исполнении оркестра под управлением Рафаэля Кубелика звучало чуть слышно, – эта медлительность похоронной процессии в сочетании с задушевным лиризмом всегда завораживали Карлоса; основной мотив повторялся и повторялся, и на этом фоне allegretto переходило в crescendo. Музыка как нельзя лучше отражала настроение Карлоса. А потом, завершая crescendo, вариации ведущей темы наполнялись жизнью, звучали легко и весело, пока решительно не врывался основной мотив с его звучавшей в начале похоронной медлительностью, а потом – снова вариации, уже приглушенно, и так до конца части, такого необычного и такого точного. Да, эта музыка соответствовала тому, что творилось в душе Карлоса, возбужденного своими ощущениями, планами и образом Кармен.

И пока Венский симфонический оркестр радостно переходил к presto, Карлос закурил и встал на пороге домика. Солнце, вчера еще ослепительно сверкавшее и не собиравшееся уступать небо дождевым тучам, что приводило местных жителей в крайнее беспокойство и они готовы были орошать слезами землю, которой, по их мнению, грозила засуха, это солнце скрылось за свинцовыми тучами. Конечно, хорошая погода привлекала туристов, но вдали, на склонах гор виднелись бурые пятна засохшей травы. В таких случаях Карлос всегда был готов пожертвовать жарой: «Если вы хотите, чтобы все вокруг зеленело, если вы так цените зелень и приезжаете сюда ради нее, не мешало бы знать, что зелень появляется не по милости божьей, а благодаря дождю», – говорил он. Но он понимал, что плохая погода помешает ему провести с Кармен день на пляже. Утро на пляже было необходимо по сценарию, который он придумал, а теперь все пошло вкривь и вкось, и сценарий его оказывался под угрозой. Карлосу было свойственно опережать события; он любил обдумывать и предвкушать их в своем воображении – так он острее чувствовал радость того, что приходило после, и оба состояния были нераздельны. Это было как заклинание, как обряд, призванный умилостивить богов. Карлос считал себя предусмотрительным человеком, но мог перестраиваться на ходу, если того требовали обстоятельства; он бы никогда ничего не добился в жизни, если бы рассчитывал только на случайность, а не на упорные, хорошо продуманные усилия, ни на минуту при этом не теряя из виду конечную цель. Он добился своего положения потому, что не колебался, когда надо было сделать следующий шаг. Да, он был предусмотрительным человеком, но сразу чувствовал, в каких случаях надо забыть о предусмотрительности и выиграть можно, только поступив дерзко и неожиданно. Кармен – другое дело, здесь он мог себе позволить растянуть удовольствие. Почему он так считал? Да потому что развитие событий можно было предусмотреть, и весь его опыт говорил: решающая встреча состоится, причем очень скоро – множество мелочей подсказывало ему, что он не ошибается. Медлительность и неспешность хороши на другом этапе отношений, а не в начале. В Кармен Карлосу особенно нравилось то, что они без слов прекрасно поняли желания друг друга, благодаря лишь тонкой обольстительной игре, которая, у людей зрелых полна очарования и множества вкусовых оттенков, как старое выдержанное вино, и не имеет ничего общего с неуклюжей юношеской торопливостью.

Тут Карлос понял, что Седьмая симфония давно закончилась, а он задумался и не заметил. Войдя в дом, Карлос набрал нужную комбинацию цифр, и снова раздались звуки presto. Он посмотрел на часы – время еще было.

В приоткрытую дверь комнаты судебных заседаний просунулась чья-то голова:

– Сеньор Аррьяса пришел.

Судья де Марко посмотрела поверх очков и сказала:

– Пусть войдет.

Фернандо Аррьяса держался с подчеркнутым достоинством; поздоровавшись с судьей, он сел напротив ее стола. Машинистка устраивалась на своем месте, готовясь приступить к работе. Следом за свидетелем вошла секретарь суда и села так осторожно, словно боялась разбудить спящего. Скрестив руки на юбке и очень прямо держа спину, она разглядывала профиль врача.

Допрос был чистой формальностью, потому что оба прекрасно знали все вопросы и ответы, но судье де Марко нужен был не только официальный документ – она надеялась что-нибудь узнать; ее интересовали не только точные сведения: годилось все, в том числе и досужие домыслы, лишь бы они подтолкнули ее мысль.

– Итак, сеньор Аррьяса, – официальный тон, который у судьи де Марко звучал вполне естественно, несколько удивил врача, и он почувствовал себя неловко, хотя знал, что судья ведет себя правильно и что в такой ситуации они должны забыть о своем знакомстве, – вы присутствовали на месте происшествия по моей просьбе; скажите, допускаете ли вы, что смерть судьи Медины наступила вследствие какой-либо иной причины, а не вследствие нападения с применением холодного оружия, которое было применено с целью убить жертву?

– Нет, не допускаю, – ответил врач. – Место происшествия исключает другие версии.

– Могли бы вы сказать, какое оружие использовал преступник?

– Нет… не могу. Безусловно, нож с тонко отточенным лезвием.

– Может быть, хирургический скальпель?

– Нет. Просто нож… или складной нож, но с тонко отточенным лезвием.

– Это могла быть опасная бритва или нож для свежевания туш?

– Да, вполне.

– А пружинный нож?

– Тоже возможно. Но я едва взглянул на рану. Судебно-медицинский эксперт скажет точнее.