Чтение онлайн

ФИЛОН. Нет-нет, Квинт, как можно! И не в том только дело, друг мой Квинт, что быть христианином предосудительно и опасно, но скорее в том, что, полагаю, негоже философу и римскому гражданину уповать на потусторонние умствования, коим оный философ мог бы предаваться поистине лишь наравне с последним из рабов.

КВИНТ. Не странно ли, милый Филон, что даже меня ты подозреваешь в симпатиях к этому учению, которое, в сущности, не более чем иудейская ересь? Приходится предположить, что в этой совокупности социофилософских представлений содержится некое рациональное зерно, хоть я, признаться, его и не вижу. Это был не тот Джошуа, Филон.

ФИЛОН. Ну ладно, Квинт, ладно, верю, что ты всегда готов почитать кумиры. Продолжай.

КВИНТ. Подлей мне вина, Филон.

АНАТОЛИЙ. Да, а как там в самом деле обстояло с кумирами?

АЛЕКСАНДР. Сколько я помню, была некоторая свобода почитания, но, право же, не стоило говорить об этом с Филоном: скользкий, знаешь ли, типчик.

ФИЛОН. Мне почудилось, Квинт, или ты высказал какие-то подозрения касательно нерушимой верности моей дружбы?

АЛЕКСАНДР. Послышалось

КВИНТ. Ну вот, и в результате всей этой долгой возни получится у нас, что каждый человек будет обладать всем необходимым для удовлетворения индивидуальных потребностей.

ФИЛОН. Но это же приведет к распаду социальных связей!

КВИНТ. Да, Филон, такая проблема существует, но, полагаю, ты не решишься отрицать, что в нашей модели такое направление эволюции возможно и, более того, неизбежно, если мы не отказываемся от постулированного нами примата свободы.

АНАТОЛИЙ. Но, любезный Александр, согласись, что невозможно человеку вести жизнь, его достойную, если лишен он права участвовать в народном собрании, выступать с речами, а когда потребуется - с оружием в руках встать на защиту отечества своего.

АЛЕКСАНДР. Друг мой Анатолий, заметь, что египтянин назвал бы в числе гражданских обязанностей также и поклонение кровожадным крокодилам или безобразным обезьянам - если бы, конечно, он, выросший под гнетом деспотии, мог иметь представление о гражданских обязанностях.

ФИЛОН. Ну, возможно, такое представление только и появляется под гнетом деспотии. Или под игом. Или, на худой конец, под ярмом.

КВИНТ. В самом деле, друг мой Филон, думаю, ты бы не возражал поселиться в уютном уединенном коттедже, если бы тебе была гарантирована возможность пользоваться всеми достижениями развитой цивилизации.

АНАТОЛИЙ. Да, Квинт, именно о невозможных вещах собирался ты сегодня говорить, и вижу я, что свой обет ты исполнил.

АЛЕКСАНДР. Иными словами, ты полагаешь, что на сегодня довольно? Но ведь у нас еще осталось вино!

ФИЛОН. Нет, Квинт, я покамест не собираюсь прерывать нашу беседу, но ведь как-то странно получается: все это громадное множество людей (модели моделями, но по-моему, разумно предположить, что народонаселение будет ко временам второй технократии много больше, чем даже сейчас) будет рассеяно по планете без малейшего стимула к объединению усилий?

АЛЕКСАНДР. Едва ли, друг мой Анатолий, не случится так, что к тому времени, - времени воистину баснословному, ибо сейчас ты возразишь мне, что так не бывает и быть не может, - людей в мире будет не намного больше, чем сейчас.

АНАТОЛИЙ. Ну что же, Александр, это будет как раз то, что называется олигархией, не так ли?

КВИНТ. Да, если строго придерживаться этимологии, то название как раз отражает суть дела. Но я, собственно, имел в виду другое.

АНАТОЛИЙ. Но что именно?

АЛЕКСАНДР. Представь себе, любезный Анатолий, что воистину всякий, кто попадается тебе на глаза - Марон, а каждый второй - Гомер, ибо, полагаю, согласишься ты отдать Гомеру первенство, если не как лучшему, то как старейшему и как учителю. Не проклянут ли эти бесчисленные поэты день и час своего рождения, если будут знать, что никто не удосужится послушать их песни? А если и будут в таком поистине ужасном мире знаменитые поэты, то их слава как раз и будет даром Тихи, своенравно пренебрегшей многими другими, равными избранным счастливцам.

АНАТОЛИЙ. Остается благодарить богов, что не доживу я до этого, ибо мне, право же, приятнее быть поэтом и принимать восхваления сограждан, нежели томиться в безвестности и нищете.

АЛЕКСАНДР. Не грозит тебе, друг мой Анатолий, никакая нищета даже сейчас, и уж подавно не будет грозить под игом второй технократии, поскольку твой декстра-латератор не только накормит и оденет тебя, но сможет даже и покорно тебя выслушивать, когда ты станешь читать ему затхлые трагедии, коверкая слова своим изнеженным выговором.

КВИНТ. Вот тебе, Филон, новое противоречие: ради свободы самовыражения придется ограничить свободу размножения.

ФИЛОН. Ну и что? Противоречие-то у нас не простое, а диалектическое. Впрочем, учитывая, что плотность населения в таком случае резко понизится, мы вынуждены предположить, что средства массовой коммуникации достигнут уровня, далеко превосходящего представимый на современном этапе развития технологии.

АЛЕКСАНДР. И в самом деле, Анатолий, представь себе, что огромное множество людей устремится со всего мира в театр смотреть твою трагедию или в Рим, когда в этом великом городе, пусть даже и будет он пустовать в обычное время, начнутся очередные гладиаторские игры. Ведь сколь бы ни были быстроходны их колесницы или сверкающие треножники (хотя с трудом я себе представляю, как можно бегать на трех ногах), все равно в воротах и на улицах будут они сталкиваться с громом, подобным звону меча о щит.

АНАТОЛИЙ. Клянусь Зевсом, друг мой Александр, никто из свободных людей не пойдет в гладиаторы, если не будет его понуждать к этому бедность.

КВИНТ. Почему бы и нет? В конце концов, спокойная, свободная, лишенная опасностей жизнь может и наскучить - если, разумеется, человек по натуре авантюрист. А это, пожалуй, самый простой способ подвергаться опасности, не нарушая покой тех, кто этого не желает.

ФИЛОН. Ладно, ребята, ну их в болото, этих гладиаторов! Может, это и проблема, но решать ее не нам. А транспортные потоки, вероятно, будут более регулярны, и, боюсь, получится это почти автоматически, без утеснения свободы, Квинт.

АНАТОЛИЙ. Но чем же будут заняты эти олигархи, кроме гладиаторских боев, если даже поэзия, пускай прекраснейшая, не сможет, как ты мне довольно убедительно рассказал, найти иного слушателя, кроме сверкающих, но безмозглых аппаратов с чудным названием? По какому пути устремится тогда людское честолюбие? Ведь едва ли тебе, выросшему в нашей могущественной, но миролюбивой империи, захочется придумать для свободных людей истребительные войны.

КВИНТ. Поскольку технология развивается в нашей модели не вполне равномерно, возможно предположить, что какая-то группа будет обладать большим потенциалом, чем ее соперники. С другой стороны, начиная с некоторого этапа, она должна будет считаться с опасностью в случае вооруженного конфликта растерять весь свой потенциал - и не только технику, но, увы, и живую силу.

ФИЛОН. Неужели ты не думаешь, что в этом прекрасном новом мире люди могут оказаться хоть чуточку добрее и человечнее, чем сейчас?

АЛЕКСАНДР. Да, возвышенные искусства всё совершенствуются и совершенствуются, но мы с тобой, милый Анатолий, отвыкли даже пить разбавленное вино*** . А вермут, без сомнения, надлежит разбавлять. Вот в такой примерно пропорции...

АНАТОЛИЙ. Да, примерно так, и обязательно со льдом, черт возьми! А еще лучше разбавлять не водой, а джином...

АЛЕКСАНДР. Что-то ты совсем в загул решил удариться, Толь. Такого в Империи не вытворяли даже в период упадка.