Чтение онлайн

«НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ», – гласит она.

Двумя годами ранее

Я еду домой в поезде, когда Фрэнк, мой редактор, пишет мне с просьбой посетить предпоказ художественной выставки.

«Сейчас?» – отвечаю я одной рукой, другой держась за поручень. – «У меня есть планы на вечер».

«Ты в деле или нет? Это сенсация. Это же Кью!!»

«Что за Кью???»

Я жалею, что спросила, когда нажимаю на кнопку «Отправить». Себе на заметку: никогда не показывать свою неосведомленность по поводу арт-тусовки, если работаешь в журнале, пишущем о культуре. Фрэнк отправляет мне смайлик с закатанными глазами. Секунду спустя звонит телефон.

– Лив, – сразу говорит Фрэнк. – Кью – это художник-партизан. Он один из самых горячих новичков в области перформанса, – шум на фоне становится громче по мере того, как поезд набирает скорость. – Кью не только проверяет границы на прочность, Кью отодвигает их до нового созвездия. Он как Бэнкси – никто не знает настоящего имени Кью. Кью может быть охранником в художественной галерее или официантом, разносящим подносы с шампанским на открытии. Или Кью может быть кем-то из публики. Никто никогда не узнает.

– Звучит интригующе, – отвечаю я, хотя я вовсе не заинтригована.

– Ты не представляешь себе, как нам повезло, что мы получили это приглашение, и оно было адресовано тебе. Ты пойдешь?

Эми устроила ужин в ее любимом ресторане в честь своего дня рождения, и я не могу опоздать.

– На самом деле у меня правда другие…

– Начистоту, Лив, – голос Фрэнка обрывается. – Если мне придется просить кого-то другого сделать это, то я не обращусь к тебе в следующий раз, когда подобная возможность окажется на моем столе. Мне нужно знать, что мои репортеры бросят что угодно ради хорошей истории.

– Напиши мне детали, и я буду там.

По правде сказать, я себя корю. Никогда не сказала бы этого в офисе, но я еще не бывала на перформансах, от которых мне не хотелось бы блевать. Может, я цинична или, может, видела слишком много в своей жизни, но вещи подобного рода кажутся мне глупыми и эгоистичными.

Кроме того, меня огорчает мысль, что я подведу Эми, не появившись на дне ее рождения. Я определенно не могу бросить Марко. Он идет как мой «плюс один». Будет нечестно по отношению к нему, если я опоздаю, особенно с учетом того, что Эми – в числе наименее любимых им людей. Как говорит Марко, моему парню и моей лучшей подруге вовсе не обязательно нравиться друг другу.

По дороге в галерею я пишу Марко, чтобы сообщить, что мне придется отменить напитки перед ужином, которые мы запланировали: «По пути мне придется заехать по работе на художественную выставку. Встретимся в ресторане».

«Хорошо», – отвечает он. Могу сказать, что он раздражен.

Галерея – это обновленное складское здание из красного кирпича у Манхэттенского моста. Бронзовая табличка при входе гласит, что в начале двадцатого века склад использовали для хранения хлопка. Адрес, который отослал мне Фрэнк, ведет меня ко входу с задней стороны здания.

Обойдя его, я попадаю в узкий проулок и иду вдоль проволочной изгороди, пока не нахожу дверь среди воняющих гниющим мусором баков. Дверь бирюзового цвета, а на ней табличка, гласящая: «КЬЮ: ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ПОКАЗ. ВХОД ТОЛЬКО ПО ПРИГЛАШЕНИЯМ».

Я удивлена, что такой известный художник проводит закрытый показ в такой ужасной локации. Может, в этом и смысл: Кью – художник-партизан. Вероятно, проход на выставку через баки – это часть «партизанского духа».

Я проглатываю свои опасения, открывая бирюзовую дверь. У входа меня не ожидает специалист по связям с общественностью, вооруженный глянцевыми брошюрами. Полагаю, из-за того, что я опоздала. Гул голосов и звон бокалов внутри галереи говорят мне, что художественное представление в самом разгаре.

Пройдя по отполированному бетонному полу, я дохожу до двери, где висит надпись: «ВХОД ЗДЕСЬ». Дверь ведет меня в темную комнату. Крошечная гирлянда на полу обозначает путь в темноте. Я могу разглядеть лишь стену из шкафчиков и другую табличку: «УСЛОВИЯ ВХОДА: ВСЕ СУМКИ, МОБИЛЬНЫЕ ТЕЛЕФОНЫ И ПРОЧИЕ ВЕЩИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ОСТАВЛЕНЫ В ШКАФЧИКЕ».

Это неудобно, так как невозможно делать заметки или записывать интервью без телефона, но я играю по правилам. Я закрываю свою сумочку в шкафчике и надеваю ключ, закрепленный на разноцветном резиновом браслете, на запястье, когда выхожу отсюда. Я буду делать заметки у себя в голове и записывать их после того, как выйду.

Фоновые звуки голосов и струнного квартета, играющего «Времена года» Вивальди, становятся громче, когда я прохожу мимо шкафчиков к полуоткрытой двери. Сквозь щель мне в глаза бросается ярко-красный холст на стене.

Кто-то постукивает ножом по винному бокалу, чтобы привлечь внимание собравшихся. Затем следует объявление от ведущего, который просит всех собраться для выступлений. Я врываюсь в галерею через открытую дверь, так как не хочу их пропустить. Уже внутри я замираю на полушаге. Красный холст ненастоящий. Это проекция на белой стене. Все остальные стены пусты. На стенах нет ни одной художественной работы. Ни картин. Ни людей. Ни официантов, ходящих по залу с подносами бокалов, наполненных красным и белым вином. Ни ведущего.

Дверь за мной захлопывается. Фоновые звуки галереи продолжают звучать с другой ее стороны. Я чувствую себя сбитой с толку, в западне, как будто я повернула не туда в лабиринте. Я пытаюсь понять, как мне попасть на художественную выставку, когда вдруг выключается свет.

Я стою как вкопанная, слепая и беспомощная в темноте. Я сосредотачиваю все свои чувства на гуле художественной выставки за стеной, пока вдруг этот звук также не пропадает. Его заменяет глухая тишина. Единственные раздающиеся звуки – это мое собственное сердцебиение и учащающееся дыхание.

Мурашки ужаса бегут по телу, когда я понимаю, насколько я беззащитна одна на складе. Включается прожектор. Его луч игриво двигается по полу, будто призывает меня следовать за ним. Я иду за лучом в другую комнату, такую же темную и безмолвную.

Включается другой прожектор и фиксируется на экспонате, окруженном красными бархатными веревками. На деревянном стуле сидит женщина. Вокруг ее торса обмотан потрепанный морской канат. Я не вижу ее лица. На ее голову надет мешок из грубой льняной ткани. Ее щиколотки примотаны к ножкам стула. Ее руки связаны за спиной.

Музейная табличка гласит: «ЖЕНЩИНА НА СТУЛЕ».

Тогда я понимаю, что эта женщина является экспонатом.

Она стонет и извивается, будто пытаясь разорвать путы, удерживающие ее на стуле. Ее изорванная одежда обнажает кружевной бюстгальтер и гладкую бледную плоть.

Искусство перформанса никогда не было мне по вкусу, но я здесь для того, чтобы написать о нем, поэтому я подхожу ближе, чтобы рассмотреть подробности. Чем ближе я подхожу к красному бархатному барьеру, тем громче становится шепот, нараспев повторяющий слова, пока они не превращаются в оглушительное: