Чтение онлайн

В том братстве детства мы все были равны в своих желаниях, произрастающих из понятного идеала, из общих ценностей и четких способов добиваться авторитета. Мы были разные с виду и одинаковые внутри. Ребята и девчонки семидесятых годов прошлого столетия, когда одновременно с советскими песнями слушали нарождающийся хард-рок.

Вот оно, наше золотое слово! Вот наш пароль и наш невольный бунт против лицемерия как будто правильной жизни! И что примечательно, как раз в течение каких-то двух лет, с 1973 год по 1975, вышли легендарные альбомы, которые никогда не канут в реку времени: Nazareth «Hair of the dog», Sweet «Funny Adams», Slade «Slade in flame», Status Quo «Rockin\' all over the world»… Deep Purple, Alex Harvey, UFO…и конечно, Led Zeppelin! — об этом отдельно когда-нибудь.

С Павлом сдружились позднее, когда отслужили в армии, и задумались о чем-то более существенном и обстоятельном, чем дворовые тусовки. Не иначе, как любимая работа была как у меня, так и у него, — правда, разного рода: я химик, он приборист-электроник; требовалось продолжение: семья, дети и так далее.

Павел был ростом чуть ниже среднего, коренастый, с крепким тренированным телом и умным взглядом близоруких глаз. Позднее он сделал операцию по исправлению близорукости и выбросил очки. Я с той же самой степенью искажения зрения не решился или не собрался предоставить глаза к лазерной коррекции…

Из увлечения хард-роком нами была вынесена страсть слушать музыку посредством высококачественной аппаратуры, которой тогда было еще маловато среди отечественных образцов. Китай еще не проснулся, чтобы завалить мир продукцией именитых брендов, которые и сейчас не отличаются демократичностью цен.

Павел сам собирал усилители и акустику, которые звучали получше импортных образцов. Низкочастотный диапазон музыки усиливался как раз в нужном спектре: барабаны Garry Glitter\' звучали через полусамодельную аппаратуру бесподобно!

Вечерами я отправлялся к нему. В его комнате курился дым канифоли, как фимиам, как дух некоего священнодействия с проводками и деталюшками, собираемыми в единое целое по мудреной схеме из журнала. Сам процесс самостоятельного изготовления лампового усилителя или чего-то подобного был непостижимой абракадаброй. Для меня был важен результат — сочная живая палитра звука — и я терпеливо выслушивал увлеченные комментарии Павла о тиристорах-транзисторах, и полной грудью дышал ядовитыми, кстати, парами канифоли, дожидаясь момента опробования. Вот тогда я вынимал сногсшибательный диск. Приводилась в действие звуковоспроизводящее устройство — и фантастическая музыка наполняла комнату. Приходила моя очередь, и я с оживлением комментировал тот или иной музыкальный адепт. Павел потом дарил мне свой суперусилитель. Я, радостный, утаскивал это драгоценное любительское ноу-хау домой, через некоторое время случалась поломка — усилитель возвращался на доработку…

Наконец я купил дорогую стереосистему, да и вообще пошло вторжение доступного импорта. Шквал товаров, услуг, предложений на отдых, путешествия… дело встало за деньгами. Как мне, так и ему пришлось поменять работу на более оплачиваемую. С этого времени встречаться стали реже, из месяца в месяц реже, из года в год реже, встречаться периодически по знаменательным датам… а годы летели и летели.

Случилось, что у моей матушки сломался телевизор. А для семидесятипятилетней пенсионерки лишиться возможности смотреть телевизор с его бесконечными сериалами то же, что и напрочь лишиться зрения.

Я, понятное дело, звякнул Паше — молчок. Назавтра снова звоню и не раз — снова молчок. Лишь поздним вечером недовольный незнакомый мужской голос заявил, что такой и такие здесь не проживают, выехали в неизвестном направлении, причем давно. «Что-то не похоже, — думаю, — чтобы Паша поменял место жительства, не сообщив мне. Странно, очень странно…»

Итак, он пропал. Сломанный телевизор отошел на второй план, словно сам телевизор — это мистический привет друга, которого отдалила текучка жизни. Звонок на работу также оказался безуспешным: три месяца, как уволился. Впрочем, это было единственной зацепкой — и я уговорил незнакомого собеседника по телефону на встречу.

Мы оба появились в назначенном месте на заводской проходной минута в минуту. Я безошибочно двинул к нему, по ходу разглядывая нового знакомца. Здоровенный малый с рыжей стилизованной бородкой и курчавой ржавой порослью на голове, аккуратно окантовавшей мясистое белое лицо. Одет в синий джинсовый костюм и коричневые мокасины. Ха! Да он и вправду знакомец: как раз у Павла мимоходом общались. Он лениво подал мне белую пухлую руку для традиционного рукопожатия. Я предложил ему по банке пива за мой счет в аляповатом ларечном заведении, находящемся в пяти минутах ходьбы.

— Ты разве ничего не знаешь? — спросил Николай, потягивая пиво и неспешно поглощая поджаренные и присыпанные тонко помолотой солью орешки кешью.

— Не-ет. Абсолютно ничего. Честно говоря, полгода не виделись, ровно со дня моего дня рождения. Он тогда меня удивил и заставил призадуматься…

— Чем же? — Николай сделал маленький глоток.

— Сидели мы с ним за разговорами и пили потихоньку водочку. Жена накрыла нам на стол и слушала краем уха, о чем мы там балакаем. А мы, конечно, как давненько не видавшие друг друга проговорить могли и вечер, и ночь. О том, о сем о пятом, десятом… Приговорили бутылочку. Я чувствую, мне лишковато… и время позднее… вроде бы не помешало и спать завалиться. Он же не уходит и говорит, что порой не хватает каких-то тридцати-пятидесяти грамм для полного комплекта. И только когда опрокинули эти недостающие пятьдесят грамм, он ушел.

— Я тебе другое расскажу… когда работали мы с Пашей по обслуживанию и утилизации приборов с радиоактивными датчиками и, соответственно, в этих средах работавших, в качестве превентивных мер безопасности покупали ящик водки и каждый вечер после работы — по сто пятьдесят грамм. Шикарно! Водку запивали молоком или сливками. Молоко тонким слоем жира смачивает стенки желудка, и водка идет в тело мягко, не ударяя по мозгам сразу. Мы всегда с ним так делали, когда по графику предстояла такая работа. Я, когда заканчивалась эта работа, заканчивал и с ежедневным принятием полуторной сотки. Чтобы ни говорили, но спирт связывает и выводит радиацию из тела. Опасность в другом: когда вот так после месячных ежедневных доз садишься за стол ужинать, без привычной сотки на душе тяжеловато и муторно. Я-то справлялся, а Пашка, похоже, и дальше продолжал. Тут Любка подхватывала.

— Опять Любка! Мне он говорил, что разбежались давно с ней…

— Куда разбежишься!? В одном доме живут. Она подъехать умеет: и посулит и поплачется…

Паше почему-то не везло с женщинами. Есть некоторые, — скажем мы, попивающие сейчас пиво, — кто, женившись раз, десятилетиями живут и не помышляют о повторной женитьбе: зачем одни проблемы менять на другие?.. Он же хотел эксклюзивное, свою единственную, непохожую, неповторимую, свою половинку, данную свыше. Получалось наоборот: с одной поживет, с другой, с третьей… с рыжей, с брюнеткой, блондинкой… на пятнадцать лет младше, затем на десять лет старше.

Любка была его старше лет на десять. В прошлом — красавица и телом, и лицом. Чего-то и ей не хватило для счастливой жизни. Муж запил и повесился. Оставил ее с четырьмя детьми. Две дочери стали взрослыми девицами, временно-постоянно безработными. Одна из них не так давно выпала из окна и разбилась насмерть. Перепутала дверь с окном? Оба выхода показались равноценными выходами в Ад? Нетрезвая безалаберность при мытье окон? Никто не стал серьезно разбираться в причинах смерти, и сочли несчастным случаем… Семья Любки съежилась до троих, и вскоре четвертым стал Паша.

К слову сказать, все детишки были красивыми: сынок-первоклассник, так и не пошедший вовремя в первый класс, двенадцатилетняя девочка-школьница, девятнадцатилетняя девушка, уставшая в ленивых поисках работы и четвертая, самая старшая, первенец, ушедшая вслед за отцом, — всех их природа не обделила телесным здоровьем и красотой. И это «что-то», что внесло свою коррективу в их жизнь — есть ВОДКА. Водка была главным членом семьи; она безвременно отнимала родных и близких без боли и печали, и незамедлительно восполняла растворившихся в ней новыми алкалами незатейливой веселости.

— Любка зачем-то уехала из деревни. Жила бы там, где у нее мать и отец. Работала бы на ферме: коров доила, бычков на мясо растила, — продолжал философствовать Николай. — Дом — рубленый пятистенок, земли немеряно. Сади картошку, моркошку, капустку. Кругом леса, где грибов полно, и зверюги не вывелись. Рай! Чего их всех в город тянет?..

— Мужиков в деревнях нет. Спились трактористы и комбайнеры. Контроля нет. Раньше, в незапамятные времена, Партия боролось с пьянством… теперь кому? Некому! Бабье царство какое-то там. Матриархат. Браться за фермерство — работать же надо от зари до зари! А так работать разучились. В городе как-нибудь, да прокормишься.

— Верно глаголешь! Впридачу таких, как Пашка — неустроенных идеалистов — запросто можно подцепить на водке да на сочной мохнушке… жизненка снова в кайф!

— Водка водкой, а порывался он завязать с этим делом окончательно… Слышал я от него байки про эту деревню. Собирался ведь уехать и зажить там на вольном воздухе. Действительно — рыбалка, охота, парное молоко.

— Тогда для чего ему паяльник нужен будет? Коровам бородавки прижигать? Здесь и зарплата не в пример больше; специалист он знатный и вдумчивый — таких еще поискать! Хрен бы он слинял с завода, если бы не попросили.

— Что? Попросили?!

— Естественно. Запашок, смурное настроение, фляжку со спиртом стал таскать с собой. Когда-то приложится — и не заметят, когда-то переберет: веселый, жизнь ключом бьет. Видно сразу, когда человек пьет изо дня в день по-нарастающей.

— Так вот и мы с тобой пьем…

— Это разве пьем? — Николай с недоумением посмотрел на опустошенную банку пива. — Вот бы сотке водочки хватануть и снова по баночке пива, а? Не слабо тебе будет? После трудного рабочего дня привести себя в порядок народным коктейлем не возбраняется.

— А что… — скорчил я лицо в такой же недоумевающей гримасе, глядя на пустую банку пива: алкоголь лишь начинал заигрывать со мной, — чтобы начал играть с моим телом по-настоящему, безусловно нужна дополнительная порция. Рука потянулась в карман за деньгами и наткнулась на твердую и гибкую пластиковую карту увеличенного размера, которую с неудовольствием извлек из кармана, предполагая, что это такое, и вручил Николаю.

Тот взыскующим взглядом уперся в карточку, хмыкнул, осклабился и стал медленно и выразительно читать вслух следующее:

«Знаешь ли ты, каков физиологический механизм алкогольного опьянения? Под действием алкоголя рушится в первую очередь нервная и сердечно-сосудистая система. Слабые мышцы, тромбы в сосудах, диабет, усохший головной мозг, раздутая печень, ослабленные почки, импотенция, депрессия, язва желудка — вот чем ты поплатишься даже за бутылку пива по выходным. Тебе еще хочется выпить? Читай дальше.