Чтение онлайн

– Я – бренд, – похвалялся Франкенштейн.

…Черниллко подошел к Титову, взял его за плечи и встряхнул.

– Мы пойдем к Франкенштейну, – объявил он, равномерно светясь от восторга.

5

Франкенштейн сидел в поганом шалмане и ел чебуреки.

Он был огромный, а чебуреки маленькие, они не издавали ни звука, и с них, раздираемых фарфоровыми зубами, только капало в ущербную тарелочку.

Галерея Франкенштейна находилась в двух шагах; официально там раскинулось что-то другое и был охранник, но в городе это строение-помещение знали как галерею, где вернисаж, скандал, дерзновение и прочее. Охранник и направил Титова с Черниллко в тошниловку, где Франкенштейн устроил себе обед.

Черниллко распустил студентов – своих и титовых, – сгонял домой за одеждой. То, что он приволок, оказалось коротко и широко, но выбирать не пришлось. Лев Анатольевич осваивался в новом качестве побирушки, обязанного всем и ненавидящего за это всех.

Перед уходом наскоро поздравили бледных художественных женщин. Те уже выпили, но товарищи отбились легко.

– Мы вернемся, – пообещал Черниллко, – и зададим жару.

Скульптор не шутил. Это так рассмешило женщин, что заменило подарки.

…Франкенштейн встретил гостей дружелюбно. Едока чебуреков, кстати заметить, звали иначе, но прозвище прилипло к нему по роду деятельности. Многие путают доктора Франкенштейна с его творением, но ко всеобщему удобству едок сочетал в себе признаки того и другого. Он напоминал горного тролля из тех исполинов, что в перспективе нетрудно принять за горную вершину, прикрытую шапочкой снега; в последние мгновения жизни альпинист открывал, что снег – седина, а его ледоруб зацепился за нижнее веко чудовища и причиняет тому некоторое неудобство.

Дальше разевался хищный рот и все такое.

Люди, не чуждые ханжества, старались держаться подальше от Франкенштейна. Водиться с ним считалось дурным тоном. Подать ему руку в светских кругах было тем же, чем в уголовном мире считается «зашквариться», обнявшись с чушкарем или петухом. Ортодоксальные круги, явственно улавливая запах крови благодаря обонятельным галлюцинациям, обвиняли Франкенштейна в иудо-каннибализме и жаловались на мистическое закалывание свиньи в его галерее.

Выдумщик Франкенштейн, тем не менее, с удовольствием и непредсказуемым образом общался со всеми подряд: умел расцеловать с первых секунд знакомства, а еще раньше – ударить в морду.

– Видели каталог экспозиции Деттмера? – спросил он у коллег вместо приветствия, едва те присели за столик. – Брайан Деттмер. Он снова стрижет креатив из книг.

Черниллко покачал головой:

– Нет, не видели. У нас…

Франкенштейн ловко поймал струйку бульона и продолжил, не слушая:

– Особенно хороши анатомические атласы. Произвольная нарезка из иллюстраций, вставленная в переплет. Малевичи могут сосать.

Лев Анатольевич невидящим взором смотрел в окно, за которым одинокая аварийная машина что-то удила хоботом в люке.

– Мы к тебе по делу, – не уступал Черниллко. – Ты хочешь эксклюзивного креатива? Он у тебя будет.

– Ну? – Франкенштейн начал есть с ироническим недоверием.

– Живой экспонат.

– Было сто раз, – махнул чебуреком тот. Чебурек смахивал на распухшее слоновье ухо.

– Такого не было. Экспонатом будет Лева.

– Сосите, ребята, – Франкенштейн утратил интерес к беседе.

– Лева, скажи ему, – озлился Черниллко.

– У меня сифилис, – объяснил Титов. – Люес примария. Первичный аффект.

– Рад за тебя, – сумрачно отозвался креативный Франкенштейн.

– Краски прямо переливаются, – заметил скульптор. – Напряженная работа природы. Представляешь, какая выстроится очередь?

Тот молчал и с интересом доедал свою дрянь.

– Понятно, – сказал Черниллко, вставая. – Мы пойдем к новым передвижникам.

– Пускай сосут, – предложил Франкенштейн.

– За отдельную плату. По цене детского билета. Пошли отсюда, Лева.

– Стойте, – сказал Франкенштейн.

5

В галерее было пустынно, голые стены. Никакой мебели, кроме стремянки в углу; ступени заляпаны белой краской. С потолка свисал короткий оголенный провод без лампочки; он внимательно следил за людьми в надежде, что кто-то за него возьмется, и жизнь будет прожита не зря.

Места не хватало даже для вакуума, ребячливое эхо пребывало в унылом разочаровании, не находя пространства побегать, обманутое пустотой.

Серый свет изливался с улицы в стеклопакет, март мутило, праздничные салаты просились на выход. Титов подергивался от холода, а Франкенштейн придирчиво изучал материал с видом опытного лаборанта, рассматривающим спирохеты в темнопольный микроскоп.

– Мелковато, – проворчал он. – Ты можешь дать план покрупнее?

– Мы тебе картинку повесим напротив, – подхватил Черниллко. – Эротическую.

– Минуты на две, но не ручаюсь, – сказал Титов.

– Дольше ты вообще не умеешь, да?

– Ничего, – быстро вмешался скульптор. – У него и повода не было никогда. Приурочим, например, к полуденному выстрелу с Петропавловки. Будет у нас, как павлин в Эрмитаже. Тот ведь редко двигается. Хвост распушит, прокукарекает – и привет. Можно повысить плату для тех, кто придет минута в минуту.

Лев Анатольевич слушал его с надеждой. Перформанс виделся ему событием отдаленного будущего, а пока в галерее, вполне безопасной и безразличной, его поначалу пугали проблемами и тут же их разрешали; он видел, что для друзей нет ничего невозможного.

– Темновато здесь, – озабоченно отмечал Черниллко. – Надо поставить софиты.

Франкенштейн сосредоточенно кусал губу:

– Нет, софиты не годятся… Нужна подсветка снизу. Вроде рампы…

– Тогда рожа останется в темноте…

– А кому нужна его рожа? Ты прогуляйся по Невскому, полюбуйся ансамблем. Светится ниже крыши…

– А шпиль? Шпиль?

– Шпиль у него будет видно, не беспокойся…

– Можно надеть штаны? – спросил Лев Анатольевич.

Франкенштейн посмотрел на него осуждающе, недобро.

– Озяб? А как же ты думаешь стоять тут днями?

Об этом Титов не подумал. Он беспомощно посмотрел на скульптора в ожидании чуда.

– Мы обогреватель поставим, – бодро сказал Черниллко.

– Ты что! – Франкенштейн был полон презрения. – Меня пожарные закроют. Мгновенно. Они не разрешают. Они только и ждут, когда я сваляю дурака.