Чтение онлайн

Роман молча отвез девушку домой. На прощание она хотела его поцеловать, но он отвернулся, стараясь не думать о случившемся. Подобные эпизоды в его бурной сексуальной биографии случались нередко, но именно сейчас острое чувство вины заставило содрогнуться. Если бы не Лиза… Если бы…

Вернувшись в квартиру к отцу, Ромка нашел Лизку, спящую на полу в кухне. Она свернулась калачиком, вздрагивала телом. Тут же вина с новой силой затянула петлю вокруг шеи, стало тяжело дышать. Подняв ее на руки, Рома уложил ее на кровать в родительской спальне, прилег рядом, распутал прическу, вытащил шпильки и принялся нежно перебирать волосы…

Невозможно остаться вместе. Ему не суждено видеть ее сонную улыбку, слушать тихие бормотания, целовать сладкие губы…

— Ты вчера ушел. Зачем вернулся? — произнесла Лиза охрипшим голосом, едва открыв глаза.

— Убедиться, что с тобой всё хорошо. Попрощаться, — тихо, без эмоций, опустошенно.

«Я виноват, прости» — едва не сорвалось, но Роман вовремя остановился. Не сможет объяснить влюбленной девочке, что секс без любви бывает, а любовь без него причиняет слишком много боли и страдания.

— С той, кто «Kenzo» пользуется, попрощайся, — хмыкнула Лизка.

— Лиз, не надо, прошу тебя. Не буду оправдываться, — женское чутье не обманешь. Поняла, где он провел время. Узнала, зачем сбежал.

— Конечно. Я же маленькая дурочка, у которой будущее расписано наперед. А тебе нужна та, у которой не будет больших планов. Снял на вечер — никаких проблем. Только после того, что вчера было, ты пошел к другой. Сразу же. Не захотел быть учителем, да?

— Лиза, — намеренно жестко произнес он, пытаясь проглотить горький комок, образовавшийся в горле. Хлесткие слова достигли цели, закручивая в тугой узел очередную порцию вины и сожаления. — Я не буду ничего тебе объяснять. Придет время, ты всё поймешь сама. Я уезжаю, не знаю, когда вернусь. Скорее всего, осенью. Не делай глупостей. Сдай вступительные экзамены. И не сходи с ума, договорились?

Наставления от старшего брата. Но они давно уже сошли с привычных орбит, не смогут противиться взаимному притяжению. Поздно отходить назад, тихо на пальцах по минному полю. Неловкое движение — взрыв неизбежен. Попытка хоть что-то оставить, как было еще пару дней назад, потерпела безоговорочное фиаско.

Роман медленно поднялся с кровати, подошел к двери, замер. Не сможет уйти, не прикоснувшись к своему солнечному лучику. Не может забыться, даже на время, если напоследок не поцелует ее.

— Рыженький мой, прости. Я вернусь, погуляем и обмоем твой студенческий. Не подведи меня. Ты самая лучшая, хорошая. Моя, моя, моя…

Он покрывал быстрыми поцелуями ее глаза, волосы, щеки, пытаясь запомнить запах, забрать частичку любимой девочки с собой, до того момента, когда он вновь вернется.

От подобных предложений отказываться не принято. Более того, следует радоваться и испытывать чувство гордости, что тебя «посчитали» и государство нуждается в твоих услугах. Вот и Роман не раздумывал. Время на размышление дается в образном смысле. Всё уже давно решено. Если подвязался на службу, то сразу стал одним из винтиков в огромных жерновах, позволяя им крутиться. Если будешь сопротивляться, то попадаешь между ними, и они мгновенно сомнут тебя в порошок.

Возможно, всё, что не делается — к лучшему. Уйти придется, рано или поздно. За Ромку решили, что случится это «рано» уже совсем скоро. Он приехал попрощаться с родителями, со своим прошлым, с Лизой…

Он не знал, как сказать. Казалось, что убьет ее словами. Они могут ранить, бить наотмашь, похлеще пощечин. Привык быть с ней предельно откровенным, в чем можно, разумеется. А вот теперь, глядя на нее, не мог. Впервые делалось страшно. Липкое и неприятное чувство окутывало паутиной. Давило стальными тисками сожаление.

Рома смотрел в огромные серые глаза и не мог себя заставить сказать заученные фразы. Он ведь честно пытался сбежать, отойти назад, когда понял, что у нее давно уже всё не по-детски. Где же он ошибся? Почему так запустил то, что давно нужно вырвать с корнем? Ответы не появлялись. Складывалось ощущение, что он бьется, словно рыба об лед, ища для себя оправдания.

Прощальные поцелуи еще больше распаляли желание. Роман хотел вобрать Лизу полностью в себя, навсегда запомнить ее запах, тепло рук, податливость нежного тела. Он жадно ласкал ртом ее нежную грудь, с ума сходил от бархатистой кожи и запаха сливок, не мог насытиться, но и не мог взять, то, что она ему отдавала, не прося ничего взамен — страстно и порывисто. А он не мог уйти, чтобы потом представлять, как его девочка, выгибающаяся под его умелыми руками сейчас, потом будет тихо стонать и отдаваться другому. Лучше оставить всё так, как есть. И так слишком много боли: невыносимой, режущей, разрывающей, сдавливающей…

Поцелуи пьянили, кровь шумела в ушах. У Лизы распухли губы, с них срывались стоны, признания. Окружающий мир сузился до одной точки. Ромка не мог совладать с собой. Желание вновь распаляло кровь, но теперь не поможет случайная девчонка. Никто не спасет, никто не скажет такого слова, чтобы перестала причитать ночь разлуки. Ночь, когда его жизнь разделиться на «до» и «после»; когда он уйдет, оставив Лизу наедине с любовью, разгрызающей сердце на куски. Дай Бог, чтобы она прошла, и его девочка не наделала глупостей, которых не исправить.

Она целовала его губы, водила пальцами по подбородку, щекам, глазам, как будто поставила себе цель не оставить без внимания и миллиметр его лица. Ромка же тихо стонал от осознания неизбежности. Он запомнил ее, навсегда запомнил. И дело не в профессиональной памяти. Роман вобрал в себя образ Лизки — солнечного лучика, чтобы он освещал ему дорогу в потемках.

Лиза вышла из машины, Роман смотрел вслед удаляющейся фигурке, позвал ее. Она обернулась. В глазах подстреленной птицей билась надежда, и тут же умерла, как от выстрела, рухнула в пропасть. Последний раз, глядя в глаза, друг другу они сказали всё, что могли. Без слов.

Она скрылась в дверях подъезда, а он еще долго курил ментоловые «Данхилл», не мог унять дрожь в руках. Даже в момент самого опасного боя с ним такого не случалось. Ромка давно уже превратился в механизированный организм, выполнял свою работу инстинктивно. Но сейчас он тихо умирал, зная, что больше не воскреснет в объятиях любимой.

Взрыв произошел неожиданно. Еще секунду назад Бес тихо переговаривался с сапером, следил за собакой, которая, не подавая условных знаков обнаруженного фугаса, подбежала к окрестным кустам. И вот мир раскололся, лопнул, раскрасился в багряно-золотистые тона. Сначала оглушительный звук, а потом — вязкая тишина.

Кинопленка воспоминаний закончилась. Казалось: трещит проектор, на экране ничего не видно, кроме белого пятна, где медленно проступили серые глаза в обрамлении пушистых ресниц. Ромка хотел произнести: «Лиза», — но с немеющих губ сорвался надтреснутый хрип.

Темнота укутывала пологом, сердце замедляло бег…

Рассвет забрезжил на востоке, раскрасил розовым цветом шпиль ратуши, купола соборов и крыши архитектурных ансамблей стиля барокко, украшавших славный город Вена уже не одно столетие. Шли времена, менялись правители, а узкие улицы, мощенные камнем, широкие площади и проспекты оставались изначальными. Перемены и потрясения не оставили шрамы на лице города, даже следы от бомбежек Второй мировой войны залатались, затянулись и исчезли, как будто их никогда не существовало. Всё здесь дышало постоянством и стабильностью.