Чтение онлайн

Дюмель неодобрительно зыркнул на Бруно и развернулся, сжав кулаки и успокаивая себя, прося у Бога прощения за вспышку гнева.

— Нет… Нет, Констан, что ты! Нет. Я люблю тебя! Люблю! — Лексен подскочил к Дюмелю и тронул его за плечи, но через секунду одумался, что их могут увидеть, и сбросил руки.

— За что ты меня любишь? — прошептал Дюмель, закрывая глаза. Его дыхание обожгло губы Лексена.

— Твои… твои глаза, твои волосы. Они яркие и притягательные, манящие! — выпалил Бруно, нервничая, бегая глазами по лицу Констана.

— Нет, не то! — Дюмель склонил голову и качнул головой.

— За честность! За твою чистоту!.. За… любовь ко мне… веру в меня… — С каждым новым словом голос Бруно угасал, теряя уверенность. Он опустил голову, сдаваясь.

Внезапно он почувствовал, как теплая и уверенная ладонь Констана взяла его подбородок и приподняла, а спустя миг последовал ласковый короткий поцелуй. Лексен вздохнул.

— Ты учишься и умеешь учиться. Ты хочешь найти себя и ищешь помощи. А просящему Бога даётся, — произнес Дюмель, ласково коснувшись щеки Бруно.

Юноша склонил голову, Констан положил на нее свою ладонь и произнес евангелистское изречение. После этого разговора Бруно стало легче. Ему казалось, что он заново родился. Достаточно Констану сказать только слово, как всё внутри очищается.

Дни шли за днями. Они то стремительно летели, то не спешили покидать Париж. Дни переливались в недели, недели переходили в месяцы. Ранняя осень, пришедшая в конце августа, принесла первый холодный ветер. Парижане не успели оглянуться и привыкнуть к осенним пальто, как на улицы столицы уже упал первый снег. В неотапливаемой комнатке под потолком в гостинице Клавье стремительно холодало. Бруно и Дюмель сносили туда теплые покрывала и пледы, затыкали ими щели в окне и уплотняли под потолком и на полу голые стены. Лексен наскреб монет и на блошином рынке купил старую, но еще рабочую металлическую отопительную печку, работающую на дровах. С ней стало теплее. Их беседы после службы в церкви продолжались, только теперь они стали не наставляющими. Разговоры велись на любые темы. Констану и Лексену было хорошо вместе. Как друзьям. Как любовникам. Дюмель думал: в церкви можно найти не одного только Бога — в храмах обретается познание внутреннего мира, своего и чужого. Так Бруно нашел свет не столько через учения и наставления Господа, которые услышал от него, Дюмеля, и прочел в Библии, сколько ему становилось легко на душе от осознания своей принадлежности к одному определенному миру, познав душу человека другого. И почему Констан это понял спустя столько лет? Ему потребовалось лишь недавнее знакомство с Лексеном. Однажды их встречи вышли за рамки парка при церкви: после обычной вечерней службы Дюмель и Бруно, со стороны для горожан ведшие себя как лучшие друзья или братья, впервые вышли из парка и не спеша побрели по улочкам, незаметно, занятые беседой, дойдя аж до Трокадеро. С этих пор они продолжали встречаться, гуляя по району, выходя за пределы парковых насаждений, и, наговорившись, провожали друг друга до метро.

Приглашение на ужин было принято с наступлением сентября, за сутки до отбытия Дюмеля к матери в Обервилье. В тот день семья Бруно и Констан за столом вели себя более открыто. Элен предложила Констану как-нибудь зайти вместе со своей матерью, Дюмель пообещал передать ей. После ужина молодые люди поднялись в комнату юноши якобы для очередных наставлений. Бруно вернул Дюмелю его личную Библию.

— Я хотел бы обсудить Писание… вместе со своими страницами из дневника, — признался, наконец, Лексен, — но, так понимаю, это будет возможно только после твоего возвращения.

— Да. Хорошо. Это радует, что ты готов. Я помогу тебе разобраться в твоих мыслях. Мы вместе постараемся, — пообещал Дюмель. — Я ничего не буду думать про тебя. Я рядом не для того, чтобы подло указывать на тебя пальцем, — доверительно произнес Констан и взял Бруно за плечи, — а для того, чтобы ты нашел себя.

— Зато я уже знаю, что нашел тебя, — шепнул Лексен и поцеловал Дюмеля. Тот ответил взаимностью.

Их родные и Паскаль ни о чем не подозревали. Строгая, но любящая Элен и мягкая, верующая мать Дюмеля не догадывались, что их сыновей объединяет нечто большее, чем просто дружба. Своей матери Лексен сообщил, что его отсутствие пару дней в месяц без ночевки в доме объясняется ночным дежурством на работе. К слову, не проработав и трех месяцев на одном месте, Бруно ушел. Всю неделю, пока искал новую работу, он уходил из дома словно на рабочий день и шастал по улицам, заходя в конторы, подыскивая возможность подзаработать. Однажды мать сказала ему, что если он уволится с работы и не найдет новую, она тут же отправит его в колледж или университет. Бруно не желал учиться из принципа, потому хотел во что бы то ни стало найти любой оплачиваемый труд и тем самым стать независимым в финансах взрослым. Удача улыбнулась ему внезапно: на шестой день поисков он зашел в контору, предоставляющую услуги по государственной регистрации прав, и узнал, что свободна должность регистратора заявок. Его взяли без испытательного срока, платили больше, чем на рынке, зато к рабочему дню прибавилась пара часов. Первые дни Лексен только вливался в процесс и работал не в полную силу, но сноровистость и самоотдача сделали свое. Он вновь оказался при деньгах, даже приобрел себе новую куртку и сменил сигареты, покупая дороже и качественнее. Узнав о перемене работы своим товарищем, Дюмель поддержал его и шутя предложил сходить к цирюльнику: оброс до невозможности, будет куда потратиться. На следующую встречу Лексен пришел в новой одежде, коротко подстриженный, с красиво уложенными волосами и аккуратной бородкой, что Дюмель сперва его даже не узнал. Бруно сразу превратился в молодого респектабельного мужчину.

Лекционный курс в университете вновь возобновился. Констан записался еще на один год как свободный слушатель, но когда приход предложил ему стать студентом, беря на себя все расходы по обучению, Дюмель не отказался, а радостно и благодарно принял такой дар, обещая не подвести в изучении религиозных наук. Слушая лекторов, впитывая от них новые знания и закрепляя старые, слушая их строгий и последовательный академизм, Констан всё чаще задумывался и рассуждал о греховности своих деяний и поступков с Лексеном. Когда священный текст говорит одно, а тело просит другое и не подчиняется, когда сердце человека и сердце христианина, находящееся в одном теле, вдруг перестали биться в унисон, становится тяжело принимать себя, разобщенного помыслами и желаниями. Днем Дюмель принадлежал церкви и христианским учениям. Вечером того же дня он развращал всё то, чему посвящал себя сутки. На прогулках Бруно успокаивал его словами, а на мансарде — ласками. Он всё равно примет Дюмеля таким, каков он есть: будь он отвергнут церковью или осужден самим собой, всё равно не отвернется от него. Он будет ему другом, единомышленником, он поможет ему, потому что в долгу перед Констаном. И будет всегда рядом, что бы ни случилось.

Близилось Рождество. Утром одного выходного дня Констан внезапно постучал в дверь квартиры Бруно и ошарашил Элен и Лексена тем, что пригласил их обоих в гости в домик к своей матери, в северную коммуну.

— Ближайший поезд отходит через два часа, поэтому — поторопимся? — Дюмель чувствовал себя просто прекрасно и своей энергетикой заразил семью Бруно, так что они, недолго собираясь, вскоре оказались на перроне.

Покрытые тонкой пленкой снега компактные улочки Обервилье с крохотными малоэтажными домишками напоминали декорации к киноленте. Семья Дюмель была в сборе: с сезонного лова вернулся отец Констана, высокий и стройный, крепко сложенный пожилой мужчина, на пятнадцать лет старше жены. Констан был очень похож на него: и ростом, и фигурой, и внешностью. После знакомства, обеда и продолжения общения за чашкой чая с десертными булочками Дюмель и Лексен оставили своих родителей обсуждать насущные вопросы, а сами вышли на улицу. Гуляя в проулках и на окраине коммуны, подальше от людских глаз, молодые люди могли не стесняться идти, держась за руки и наслаждаясь чудесными мгновениями. Оба обменивались планами на рождественские праздники, поделились своими чаяниями относительно будущего года и задумались, как обоим жить дальше. Оба находились в рамках, личных и внешних, со стороны, боялись и были уверены, что их не поймут родные, что Дюмеля накажут, даже может вплоть до отлучения, а Бруно уволят с работы. Тогда он будет сильно переживать, возненавидит весь свет, сбежит из дома, сопьется и умрет в какой-нибудь придорожной яме.

— Не смей произносить вслух таких вещей, не смей о них и думать! — страшно зашипел Дюмель, зажимая рот Лексена ладонью. — Это говоришь не ты — за тебя говорит черт, дьявол.

— Эта та церковь? — быстро перевел разговор Бруно, убирая ладонь Дюмеля со своих губ и глядя ему за спину на небольшую, будто игрушечную, постройку. — Где ты служил в детстве?

— Да, здесь я впервые причастился и какое-то время был служкой, пока после пятого класса не поступил в католическую школу. Здесь же исповедался и получил благословение священника перед тем, как уехать служить в Париж, — мечтательно произнес Констан, глядя в сторону церкви и не решаясь подойти ближе. В его мыслях проносились обрывки прошлого, как он маленьким мальчиком ходил хвостиком за преподобным и держал свечи ростом с себя самого. Бруно читал, словно кадры кинохроники в его глазах, эти воспоминания.

Новый год принес не много радостей им и немало проблем Франции. Не все большие предприятия справлялись с новой экономической доктриной, принятой правительством. Большие финансы вкладывались в крупную по масштабам кампанию вооружений. Частная предпринимательская инициатива внезапно ощутила мощную поддержку государства и стала невероятно подниматься. Часть предприятий, зависимая от экономического положения дел в стране, не была готова к резким колыханиям производств и перераспределений. Так, контору Бруно решили сократить, и в числе уволенных был и он сам. Павший духом, Лексен пришел на встречу с Дюмелем в их комнатку в гостинице. Констан обнял Бруно, прижав его голову к своей груди, и дал тому время на внутренние переживания. Всё у него не славно: он вновь стал ссориться с матерью по пустякам, мысли об учебе его просто подкашивают и злят, вторая работа за полгода потеряна…

— Ты можешь любить меня сегодня так, как никогда до этого? Я хочу, чтобы ты сделал это, — вдруг прошептал Бруно, подняв голову, и обратил на Дюмеля глаза, полные безнадежности и смирения. Констан сперва не понял, о чем он говорит, но потом осознал: мальчик хочет проверить себя на прочность, не отвернется ли он от ласк Дюмеля, которые еще никогда не принимал, но давал ему сам, погружающих Констана в вихрь чувственных влечений. Он взял лицо Бруно в свои ладони и поцеловал. Бруно опустился на матрас. Дюмель освободил их обоих от мешавшей и ненужной одежды. Лексен оголил спину для успокаивающих, нежных поцелуев. Он смотрел перед собой в одну точку; в глазах, несмотря на манящие ласки любимого, еще читалась тоска, снедающая душу внутри, не желавшая уходить так просто. Констан теснее приник к юноше, даря тому неведомое ранее — настоящее, влекущее, истинное. Бруно, принимая нежность Дюмеля, подрагивал от приятных и новых прикосновений; он был взволнован, нервы оказались на пределе. Он одновременно страшился и хотел этого много недель, и вот, когда душа его буйствует, он примет сию любовь, потому что уверен в Дюмеле и знает, что тот всё сделает правильно. Мир перед глазами Лексена едва заметно качнулся и поплыл по океанской глади, а сам юноша блаженно выдохнул, закрывая глаза и утопая в сладостной неге. Его пальцы сильнее сжимали матрас, тело медленно изгибалось, накапливая чувственную энергию, а губы двигались в безмолвном ласковом шепоте. Дюмель, страстно желая ускориться, еле сдерживая свой порыв, ощущал возбужденные подрагивания Бруно и двигался осторожно и постепенно, давая Лексену привыкнуть к новым ощущениям, лаская руками нагое, трепещущее в вожделении горячее юношеское тело. Констан часто дышал, нависнув над Бруно, почти прижимаясь к его взмокшей спине, и мысленно умолял, чтобы тот дал знак, правильно ли всё делает. Но тот находился во власти порченных мыслей, став пленником своего тела. Его голова терлась о матрас, влажная темная прядь волос прилипла к раскрасневшемуся лбу. Он пыхтел и облизывал пересохшие от волнения губы, жмурясь от удовольствия.

О, как Констан ждал этого момента и надеялся, что он обязательно наступит! Последний неизученный край Лексена, недоступный доселе, поскольку юноша находился под давлением панических мыслей. Но чтобы стать мужчиной, преодолеть свой страх, нужно вновь встретиться с ним и принять на себя. Бруно, сливаясь с Дюмелем в любовном единстве, протяжно застонал от удовольствия, и Констан, приняв это за знак, ускорился. Лексен захлебнулся в эмоциях, выгнувшись под Дюмелем, и прерывисто дышал, вцепившись в матрас. Оба достигли восторга и, опустошенные, свалились рядом друг с другом, пылая от находящихся на пике чувств. Их грудь высоко и часто вздымалась, по телу бежали тонкие струйки горячего пота. Глядя в потолок, Бруно подумал, что сегодня по-настоящему стал мужчиной, за что был безгранично благодарен Дюмелю.