Чтение онлайн

Бруно кивнул и, развернувшись на пятках, быстро и уверенно зашагал по аллее.

Чувствуя легкость, Дюмель шагнул в свою крохотную комнатку в общежитии. Чувствуя, будто жар обдает всё его тело, Бруно поднялся на второй этаж и толкнул дверь в свою комнату.

Дюмель подошел к столу, оставил на его краю свой саквояж, прошел к окну и раскрыл его, впуская свежий ветер: он так кстати среди знойного вечера. Бруно, обойдя свой ученический стол на ватных ногах, кинул на него блокнот, подошел к окну и открыл его, впуская в комнату так кстати налетевшее прохладное дыхание весны, что охладит его и освежит тело.

Дюмель сел в кресло у стола и, чувствуя приятную усталость, не спеша расстегнул пуговицы на сутане. Прерывисто дыша, Бруно рухнул в кресло у стены и расстегнул брюки.

Дюмель, расстегнув одеяние на своей груди, освободился от колоратки и запрокинул голову на спинку кресла, глубоко вздохнув, положив расслабленные руки на подлокотники. Бруно запустил руки в нижнее белье и запрокинул голову, находя успокоение в самоудовлетворении.

Дюмель думал о Бруно. Бруно думал о Дюмеле.

С каждым днем Лексен всё больше ждал новой беседы с молодым служителем церкви как возможности очередной встречи с Дюмелем, чтобы чувствовать на себе его теплый и мягкий взгляд, ощущать рядом его присутствие, невольно, словно бы случайно, касаться его ладони. Если сперва беседы проходили в частом молчании, то постепенно Бруно приоткрывал перед Дюмелем новые страницы жизни, а тот в свою очередь делился своим бытом как в сане помощника священника, так и в роли обычного парижанина. Констан понимал, что спешка ни к чему, что он будет встречаться с Лексеном сколько нужно тому для возвращения к обычной жизни. Он не будет наставлять его. Дождется, когда перед Бруно откроется тот обычный мир, в котором он жил до трагедии, когда юноша вернется к своим радостям, которые будут заполнять всё его свободное время, когда он поймет, что жизнь, искрометная, яркая, свежая, — продолжается. И он, Констан, станет его другом, помощником и проводником. Бог привел Дюмеля к душевному равновесию и благодати. Теперь он, Дюмель, ведомый Господом, раскроет душу Бруно и поместит в его сердце живой огонь, изгнав темноту. Тем более Лексен сам тянется к исцелению: он вел себя спокойнее, стал доверять эпизоды своей счастливой жизни до того страшного случая. Бруно менялся, не только душевно, но и внешне: за полтора месяца на глазах Дюмеля он быстро повзрослел — держался прямо и достойно, как молодой человек, вступающий во взрослую жизнь, готовящийся к ней и уже не терпящий расстаться с детской непосредственностью и подростковыми метаниями. Плечи его расправились, исчезала приобретенная за время душевных мук сутулость, словно уверенность поддерживала его изнутри; щетину он растил гуще, а волосы на голове становились растрепаннее. Когда налетал ветер и хлопал его отросшей челкой в глаза, Бруно поднимал ладонь и быстрым движением отводил волосы назад, приглаживая. Было в этом жесте что-то неуловимое, что нравилось Дюмелю, и он невольно улыбался. Ему нравился этот мальчик, играющий в молодого мужчину. Забавляло, что он напускал на себя уверенность и словно бы непринужденность. Но стоит посмотреть ему в глаза, поймать их взгляд, то мелькает внутри Лексена какое-то легкое опьяняющее чувство, одновременно страх и нетерпение. Констан не мог понять, с чем это связано, но надеялся, что спустя еще несколько встреч Бруно откроет свою тайну. Хотя, признаваясь самому себе, Дюмель желал как можно скорее проникнуть в глубины души Лексена. И не столько, чтобы излечить его внутренние невидные раны. Он хотел узнать, как менялось поведение юноши после насильственных действий со стороны его отчима, и помочь ему разобраться в возникнувших чувствах, призвать не бояться их, не стыдиться, а собрать в один ком и разорвать его на части, не упрятать, а вышвырнуть из души.

Обычно регулярные майскими вечерами вторника и воскресенья, в июне встречи юноши и молодого служителя стали проходить реже.

Дюмель, посещая религиозные курсы при институте, к началу июня завершил второй год слушаний: студенты академии уходили на сдачу летних экзаменов, и преподаватели не могли тратить время на слушателей вечерней школы, занимаясь с обучающимися и консультируя их. В последний день занятий, побывав в университетской библиотеке, Констан взял на лето книги о философии и истории религий Древнего Востока. Его занимало изучение иных верований, помимо христианских конфессий, отличающихся описанием божественности происхождения мира, а также возможность познать древние языки. Дюмель был сторонником самообразования и, когда выдавалась возможность познать что-то новое и интересное, сразу брался за изучение вопроса, находя ответы в литературе.

Лексен через силу готовился к выпускным школьным экзаменам, думая сдать хотя бы на «удовлетворительно», чтобы его не выгнали из школы со справкой — мать не побоится выдрать за уши такого обормота, как он. Каждый раз, садясь за ненавистные предметы, юноша вспоминал Дюмеля. Его образ перед глазами придавал ему сил и вдохновения. Нужно постараться показать себя, продемонстрировать, на что он способен, доказать Констану, что он может и умеет преодолевать трудности: начиная с экзаменов и заканчивая изгнанием черноты из мыслей и сердца. С тоской он сообщил Дюмелю, что уходит на последнюю школьную сессию в своей жизни — ведь из-за подготовки они перестанут так часто видеться. На что Констан, дабы не мешать и так слабой усидчивости Бруно и в то же время не прерывать их встречи, предложил Лексену, когда тот будет свободен, самому подходить к церкви после вечерней службы и дожидаться Дюмеля. Если тот видел его на пороге, они беседовали. Если Констан, обозревая парк, не обнаруживал присутствия Бруно, со спокойным сердцем шел домой.

Дюмель не интересовался о записях Лексена во врученном блокноте, словно забыл о своем подарке. Сам юноша также отмалчивался, а в час другой беседы решил признаться, что в нем уже появилась одна объемная запись на три страницы, но он пока не готов поделиться ею, как, возможно, и со следующими. Бруно отказывался признаваться самому себе, не хотел произносить вслух страшные слова о тайном желании, что стало посещать его мысли в первую встречу с Дюмелем. До следующей беседы Лексен был сам не свой и боялся лишний раз показываться на глазах своей матери, а в школе сделался еще более немногословен и угрюм. Он желал частых и более личных прикосновений Дюмеля и ждал от него, как сам понимал, несбыточных ласк, которые бы тоже вручил ему. Бруно понял, чего ему недоставало в этой жизни все последние месяцы: тесной связи, близости с тем, кто поймет его, кто готов будет освободить от душевных терзаний. Всё время на него косо смотрели, осмеивали, воспринимали как чумного — это особо отразилось в школьных стенах. Травля сверстников его добивала, втаптывала в землю, а психиатры ничего не могли сделать. И вот на его жизненном пути внезапно возник Дюмель, едва ли намного старше его, кто воспримет его таким, каков он есть, и поможет справиться с тревогами. Совсем молодой, но уже смело вставший на путь священного служения, обретший свою дорогу, знающий, чего он хочет от этой жизни. Он добр, отзывчив, светел. Он то, к чему стремится Бруно, — к жизни. Но вот не может он пока понять Бога, которого порой упоминает в беседах Дюмель. Бог, даже если Он есть, незрим, невидим, где-то далеко и высоко, а Констан — здесь, рядом, из плоти и крови. Высокий, широкоплечий, с вьющимися волосами чуть ниже плеч цвета спелого колоса и проникающим в душу серо-зеленым взором, даже уставшим излучающий спасительный свет. На его тонких губах всегда играет одобрительная и теплая улыбка, заставляющая верить в чудо. Как же хочется Бруно коснуться этих губ…

Душа Лексена, которая едва стала пробиваться сквозь черные плети мрака на свет, вновь заметалась, но теперь не от трагичных воспоминаний, а неистового желания видеть молодого служителя, своего спасителя, каждый день, каждую минуту, секунду. Иисус спас целое человечество. А Дюмель спасет Бруно. Но станет ли он его защищать, если узнает, что он, Лексен, хочет, чтобы Констан стал ему не просто другом, а самым близким в мире человеком, не считая матери, чем-то большим? Юноша одновременно думал об этом — и одновременно боялся: что встречи обязательно прекратятся, узнай о его помыслах сам Дюмель, пожилой священник церкви и мать. Он не хочет подвергать опасности репутацию Дюмеля, не желает стать причиной, что сведет его с пути постижения Бога, но был не в силах что-либо сделать. Самые первые страницы блокнота после майской встречи были заполнены смазанным и быстрым почерком: Бруно торопился записать всё, как есть, всю правду, открыто и честно, поведать самому себе то, что не произнесет вслух.

Он вздыхал по Констану. Между первой и второй встречами прошли всего четыре дня. Но эти дни Лексен всю жизнь будет вспоминать как томительное время, когда ему открылось увлечение мужчиной — тем, кто поможет и спасет своим добром и участием.

До средней школы Бруно не знал, как и почему люди влюбляются, начинают встречаться и вступать в интимные связи, хотя всё происходило у него на глазах. Его одноклассники и ребята из параллели начинали оказывать знаки внимания противоположному полу: девочки подмигивали мальчикам и игриво махали им ладошками, мальчишки просто так предлагали девчонкам свой обеденный сэндвич и демонстрировали ловкость на уроках физкультуры, привлекая внимание прекрасной половины. Потом они брались за руки, выйдя за школьную ограду, а потом уже целовались под лестницей, опаздывая на очередной урок. Лексена тогда совершенно не интересовали отношения. Его увлекали встречи с друзьями-мальчишками, футбол, рыбалка — зачем тратить время на девочек, с которыми ни мяч не погонять, ни на озеро съездить! Он также, конечно, слышал краем уха, что на свете живут мужчины, которых привлекают другие мужчины, и женщины, которых привлекают женщины, и первое время даже поражался, но потом и вовсе перестал думать над этим. Всё изменилось после того раннего утра, когда он, проснувшись, увидел над собой Эрне. Сначала Бруно перестал смотреть в людские лица, он не разделял пол и видел одну сплошную массу, состоящую из голосов, рук и ног. Спустя пару месяцев после того случая, когда сознание впервые проклюнулось сквозь воздвигнутую, заградительную от мира стену, он, лежа на своей кровати и пытаясь заснуть, вновь переживал в мыслях то, что старался забыть. Но теперь он думал не о боли, охватившей тогда его тело. Он словно вновь почувствовал грубую хватку рук отчима на своих бедрах, его мягкий волосяной покров на ногах и внизу живота, что щекотал его открытое беззащитное тело. Почувствовал нарастающий, незнакомый зуд между ног и ниже спины. Дотронулся до своих бедер и ягодиц в тех местах, где его схватили руки Эрне, и будто ощутил шероховатость его пальцев, влажность широких и сильных ладоней, которые раздвигали его ноги, чтобы проникнуть глубже, толчки внутри тела. И образы этих, тогда страшных и неприятных, ощущений сейчас его возбудили. Бруно чувствовал напряжение и лежал, не шевелясь. Когда всё отступило, он испугался своих внезапных мыслей, пропитанных пошлостью, вздрогнул и вновь замкнулся, не понимая самого себя.

Об этом он никому не рассказывал, ни матери, ни лечащим его врачам. Такое больше не повторялось, до тех пор, пока судьба не свела его с Дюмелем. Выйдя из парка при церкви после первой судьбоносной встречи-беседы, юноша почувствовал, как ниже пояса начинает приятно жечь. В страхе, что не сможет себя контролировать, он ускорил шаг, почти перейдя на мелкий бег, и достиг станции метро. Слава богу, вагон остановился на платформе, едва Лексен спустился на подземную станцию. Юноша запрыгнул в салон и сел в дальний конец у окна, пытаясь свернуться и съежиться, старался думать о чем-то отвлекающем, скрестив руки поверх штанов. Минуты превратились в вечность. Мама еще не вернулась с работы, а соседей по подъезду, когда на дрожащих от волнения ногах он взлетал на свой этаж, к своему облегчению не встретил. Бруно задыхался, он готов был упасть в обморок, пока не успокоил себя руками, усмирив чувства. Он был новичок в этом деле и старался одновременно продлить удовольствие, доселе ему неведомое и оказавшееся приятным, и отпустить от себя тревожные мысли. Вечером того же дня появилась запись в подаренном Констаном блокноте. После первых откровенных страниц следующим утром появился и набросок Дюмеля. Лексен специально не обучался художественному мастерству, но старался максимально точно отразить полюбившееся лицо, руководствуясь своими чувствами. Карандашный набросок выполнил словно уличный портретист: настолько легко, вдохновенно и нежно. Юноша прятал этот рисунок от матери внутри старого сундука, стоящего в его комнате, — наследие деда, итальянского иммигранта, — а ложась спать, иногда клал его под подушку. Теперь почти каждый день Бруно не мог успокоиться: в нем набухало непреодолимое, необусловленное чем-то конкретным чувство влечения к Констану. Временами он доставал свой рисунок, смотрел на Дюмеля и молча любил его в своих фантазиях. К своему внезапному ужасу он замечал, что порой не контролирует себя во сне: просыпаясь по утрам, обнаруживал, что его нижнее белье и простыня влажные, и становилось одновременно стыдно, страшно и волнующе.

Излечиваясь от одного страдания, он приобрел другое. И если от первого можно было избавиться, то от второго — с трудом более великим. Бруно никогда не будет счастлив — его любимый человек не падет до такого греха, как он сам. Верующий, христианин, пример правильной жизни молодым людям… Но Лексена не оставляла хотя бы надежда на то, что общение с Констаном никогда не прервется. Что никто и ничто не помешает их встречам.

Дни шли за днями. Дюмель всё больше приобщался к Господу и познавал для себя божественные тайны иных верований, изучая труды исследователей восточных религий и культур. Бруно всё больше опускался в своих непристойных мыслях. Констан полюбил юношу за его стремление к исправлению, за эту его непохожесть на сверстников, и думал о его будущем. Лексен окончил школу с двумя «тройками», по всем остальным предметам было «хорошо».

— Я решил не идти в колледж, — вдруг признался Бруно. Это заявление шокировало молодого служителя.

— Отчего? Я нисколько не осуждаю твой выбор, пойми. Просто скажи, почему. — Констан посмотрел на юношу и остановился. Тот тоже замер и развернулся к Дюмелю. Руки сложены в замок за спиной, на Констана смотрит пара острых глаз, взгляд взрослый, уверенный.

Оба обходили церковь и остановились в небольшом садике на заднем дворе, на территории которого располагалась хозяйственная постройка, а среди кругло подстриженных кустов стояли две скамейки и журчал фонтанчик в форме рыбы, выпускающей струю воды. Дюмель жестом пригласил Бруно присесть на одну из скамеек. Оба сели напротив лупоглазой рыбы. Лексен некоторое время, будто загипнотизированный, смотрел на фонтан.