Чтение онлайн

Огни отражаются;в Дунае. Мосты. Мосты, и по ним вереницы скользящих автомобильных фар. Город рассекается пополам широким и прямым, как стрела, проспектом.

–  Наша цель!-говорит штурман.-Сейчас мы поздравим именинника. Открываю люки!

Я вздрагиваю, приходя в себя. Я совсем забыл, зачем мы летим. Нет, мы не везем пассажиров. Сон - это другое. Это прошлое, это будущее. Сейчас же - действительность. Мы везем бомбы. Война. Цель: сборище фашистских прихвостней.

Одумайтесь, правители!

Самолет наползает на бриллиантовую россыпь.

–  Китнюк! Приготовиться бросать листовки!

–  Есть приготовиться, товарищ командир!

Слева что-то вспыхнуло. Слабо, едва заметно.

–  Ого - бомбят!
– восклицает штурман.
– Это «ТБ-седьмой». Вон сколько вывалил бомб!

Над городом встали лучи прожекторов: (немного -«штук восемь, бледные-бледные, о зареве огней. Стоят, растеряно качаясь. Сразу видно, что водит их неопытная рука. Вот один коснулся нашего крыла.

–  Заяц, огонь по лучу!

–  Ду-ду-ду-ду!-солидно затукал наш крупнокалиберный пулемет. Вниз, вдоль луча, долетели огненные точечки. Луч, словно обжегшись, отскочил в сторону да так и замер.

–  Чуть-чуть правей!-командует штурман.
– Так, хорошо. Залп!

Машина вздрагивает. Все, можно отходить. Штурман закрывает люки, будничным голосом задает обратный курс. Нам нужно спешить - у нас мало горючего.

Бросаю прощальный взгляд на Будапешт. Город уже кое-где пригасил огни. Разом проваливаются в темноту отдельные районы. В потемневшее небо тут и там летят редкие снаряды. Стреляют плохо, наугад. Падают бомбы - тоже не густо. Мы сосчитали шесть самолетов. Наш-седьмой. Мало. А что было бы, если б не гроза над Карпатами?

В тот же час радио столицы Венгрии оповестило мир:

«Самолеты неизвестной принадлежности бомбят Будапешт». И только утром, прочитав листовки, сконфуженно дало поправку:

«Ночью четвертого сентября советские самолеты бомбили -Будапешт…»

Советские?! Не может быть! Откуда?

Какая была погода над целью?

Возвращение было томительно долгим. Болела душа: а хватит ли горючего? Меры по экономии приняты все, и даже больше, чем надо; я обеднил смесь почти до предела. Глушитель левого мотора светится бледно-розовым цветом. То и дело оправляюсь у штурмана:

–  Как правый глушитель?

–  Чуть темнее левого.

–  Та-а-ак. Добавим еще немного воздуха!

Евсеев беспокоится:

–  А клапана не сожжешь?

–  Что ж поделаешь, -вздыхаю я.
– Бог не выдаст, свинья не съест. Иначе не доберемся.

Летим… Вернее - висим в какой-то полупрозрачной облачной мути. Высота - восемь тысяч метров. Моторы гудят, гудят. Мучительно хочется спать. Стынут ноги и руки. Болят раковины ушей. Болит все тело. Я то и дело меняю положение в кресле. Не помогает. Усталость, усталость, усталость. Все это принимается безропотно, как должное. На то я дальний полет! Но вообще-то хорошо бы встряхнуться. Например, чего-нибудь испугаться. Или рассердиться. Но все спокойно. Ночь.

Чуть сереет небо. Рассвет. Я беспокойно ерзаю в кресле: «Где мы находимся? Как бы не встретиться с истребителями».

Евсеев, конечно, опит. Он это умеет делать «незаметно и классически»: уткнется локтями в коленки, подопрет подбородок ладонями и опит. Сзади смотреть - сидит прямо, бодрствует, а на самом-то деле находится в объятиях Морфея.

Дрожащим от зависти голосом хрипло произношу:

–  Где мы? Скоро ли линия фронта? Штурман словно от удара в челюсть, вскидывает голову:

–  А? Что? Линия фронта?…

Начинаю сердиться и сразу же чувствую, как меня покидает усталость.

–  Да. Далеко ли линяя фронта? Евсеев для вида заглядывает в иллюминатор и, ткнув пальцем в планшетку, изрекает:

–  Недалече…

Я подпрыгиваю в кресле. И это ответ штурмана? «Недалече».

–  Что значит недалече?-кричу я.
– А точнее?

Евсеев, ворча себе что-то под нос, снова проделывает ту же процедуру с иллюминатором и планшетом и, стараясь придать своему голосу как можно больше убедительности, докладывает:

–  Под нами… Жиздра. Через восемь минут - линия франта.

Ну врет же! Нахально врет! У меня раздуваются ноздри. Сон как рукой сняло. И усталости нет, и боли в ушах.

«Значит, врать?!
– кипячусь я.
– Ну, погоди ж ты, я тебя проучу!»

Спрашиваю въедливо:

–  Так уж ровно через восемь?

–  Ну, не через восемь, так через восемь с (половиной или через девять…

–  Угу!
– только и Мог я оказать от возмущения.- Засекаю.

Штурман обиженно шмыгнул носом:

–  Засекай…

Восемь минут душевного кипения.

Уже совсем рассвело, и, если мы все еще болтаемся в расположении врага, встречи с истребителями нам не миновать. А замки наших пулеметов смерзлись. Мороз - 30 градусов.

Ревниво слежу за стрелкой секундомера, завершающей последний круг. Стоп! Конец. Включаю переговорное устройство:

–  Восемь минут прошло. Можно снижаться? Евсеев опасливо заглядывает в иллюминатор.

–  Н-нет, - неуверенно бормочет он.
– Подожди еще чуток… На всякий случай.

«Чуток, на всякий случай. Эх, Евсеев, Евсеев!» Наклоняюсь, чтобы достать карту, и в то же время пытливо всматриваюсь вниз. Земля просматривается хорошо, только выглядит все уж что-то очень мелко. Ах да! Ведь у нас высота-восемь километров.

–  Ну что, можно?
– спрашиваю опять.

–  Еще чуток подожди.

Жду…

Леса, квадраты полей, населенные пункты. Река. Большой, в несколько пролетов железнодорожный мост. Что-то знакомое почудилось. Я еще не успел осознать - что, как острая догадка пронзила мозг. Не может быть! Вглядываюсь - точно-наш аэродром! А рядом - хорошо охраняемый крупнокалиберной зенитной артиллерией железнодорожный мост…

От неожиданности теряю дар речи. При нашей высоте нас запросто могут принять за фашистского разведчика, прилетевшего, в порядке военной хитрости, на советском трофейном самолете. Еще две-три минуты, и мы могли бы попасть в неприятное положение. Слева мост и зенитки, справа - запретная зона и опять зенитки. Уж, наверное, мы у них сейчас на прицеле…

Торопливо, рывком убираю обороты моторам, закрываю наглухо систему охлаждения и резко кладу машину в глубокую нисходящую спираль. Самолет камнем валится вниз.