Чтение онлайн

Бойцы, встретившие меня на станции, посмотрели на меня так, словно я явился к ним с неба.

— На этой дороге только что была схватка с румынами. Как вы проскочили?

Мне теперь было безразлично, что происходило на этой дороге. Я видел своих солдат, платформы, груженные имуществом, пыхтевший дымком последний на этой станции паровоз.

На свой аэродром я возвратился на четвертый день. В полку меня уже считали погибшим. Три дня — срок достаточный, чтобы можно было перестать ждать возвращения летчика и в полковом журнале записать: пропал без вести. Так думали и мои товарищи, разделившие — по традиции — между собой мои нехитрые пожитки.

Приказано лечиться и отдыхать. Моя боевая жизнь на время приостановилась, словно для того, чтобы я хорошенько осмыслил все, что было на фронте.

Привычку размышлять, придумывать новое у меня воспитали еще в фабзавуче. Особенно благодарен я за это своему бывшему преподавателю слесарного дела. Когда я приносил ему уже отшлифованную деталь, он внимательно осматривал ее и спокойно, по-отечески говорил:

— Загладил хорошо, а вот размеры не выдержал.

— Все точно по чертежу, — не уступал я.

— Знаю. И микрометром мерил, и все-таки придется доделывать.

Я уходил к верстаку, снова обмерял деталь и тут неожиданно находил какие-то, хотя и незначительные, неточности. Худенький седоватый учитель в простой спецовке казался мне чародеем: он на глаз определял то, что я еле отыскивал с инструментом в руках. Его требовательность заставляла меня быть всегда сосредоточенным и точным в работе, внимательнее разбирать чертежи, вникать во все тонкости своей специальности. Мое усердие и любознательность мастер умело направил на изобретательство. И вскоре друзья по ФЗУ стали называть меня Сашкой-инженером.

С тех пор навсегда осталось во мне пристрастие к расчетам, к осмысливанию того, что сделано и еще предстоит сделать. Первые же неудачи в стрельбе по наземным и воздушным целям — это было до войны, под Одессой — заставили меня взяться за карандаш и бумагу. Оружие я знал, но не умел точно рассчитывать угол прицеливания и определять дальность. А без этого невозможно взять правильное упреждение. Требовалось восполнить пробел в подготовке. Когда я это сделал, то стал стрелять без промаха.

И вот теперь, проводя время в вынужденном бездействии, я решил собрать воедино и обдумать первые крупицы боевого опыта, мысленно еще раз пройти по тем маршрутам, по которым летал с группой.

Прежде всего я спросил себя: почему мне так часто достается от врагов? Кажется, машиной и оружием владею, в робости меня никто не может упрекнуть, самолет у меня тоже в общем неплохой, так почему же я так часто возвращаюсь с пробоинами, а теперь вот даже пришел пешком? В чем дело?

…Два сантиметра от гибели. Да, тогда я действительно сам напоролся на огонь вражеского стрелка-радиста. Пробив лобовое стекло МИГа, пуля попала в прицел, который и спас мне жизнь. Чистая случайность!

Мне невольно вспомнилось, как в аналогичной ситуации погиб летчик нашего полка Яковлев.

На Котовск шла группа немецких бомбардировщиков. Мы находились неподалеку от города и поэтому сообщение о налете вражеской авиации восприняли как сигнал к самообороне. МИГи один за другим взмыли в воздух.

Когда набрали высоту, увидели, что станция Котовск уже горит. Опоздали. Но мы все-таки полетели дальше. И поступили правильно. «Юнкерсы», успев отбомбиться, собирались в группу. Завидев нас, они сомкнули строй и открыли огонь из бортового оружия. Подойти к ним было очень трудно.

Вдруг один из наших истребителей вырвался вперед и сквозь метель трассирующих пуль устремился к ведущему бомбардировщику. Это был Яковлев. Трудно сказать, что руководило его действиями. Ненависть к врагу и жажда мести? Стремление первым пойти на риск и увлечь за собой остальных? Но одно ясно: порыв Яковлева был благородным. Он поступил так, как поступает отважный боец-пехотинец, поднимая своих друзей в штыковую атаку.

Яковлев не дотянул до ведущего. Его убило во время пикирования. Но расчет героя оказался точным. Направленный его рукою МИГ-3 врезался в головной бомбардировщик. Остальные «юнкерсы», нарушив строй, шарахнулись в стороны. Наши истребители сразу накинулись на них. Вскоре на земле выросло восемь столбов огня и дыма. Последний из этой девятки «юнкерсов» был сбит уже за Днестром.

В тот день мы одержали большую победу. И только благодаря Яковлеву. Уничтожив ведущего вражеской группы, он лишил ее управления и парализовал волю врагов. Погибая, он обеспечил победу живым.

На другой день мы похоронили Яковлева на месте его падения. Он был убит пулей в лоб. В стекле кабины оказалась только одна пробоина. Летчика не спасли два счастливых сантиметра, не спас… прицел.

Вспомнив случай с Яковлевым, я задумался о более надежной защите кабины истребителя спереди, о бронированном стекле. Сколько бы отваги придала такая защита летчикам, сколько бы жизней спасла!

«Плохо и то, — размышлял я, — что на наших самолетах до сих пор не установлена радиоаппаратура. Поэтому в воздухе мы становимся глухонемыми. Нам доступен всего лишь один способ „переговоров“ — покачивание крыльями. Чтобы поддерживать между собой какую-то связь, мы вынуждены прижиматься друг к другу, а плотные строи лишают летчика свободы маневра. Сколько бы несчастий могло предупредить всего одно слово, своевременно брошенное в эфир!»

Отсутствие радиосвязи поставило нашу истребительную авиацию в очень тяжелое положение. Приемники и передатчики, установленные на некоторых командирских машинах, оказались громоздкими, неудобными и не обеспечивали надежного и гибкого управления самолетами в бою.

Сильно волновала и проблема строя истребителей. Ведь что произошло, когда меня подбили? В зоне зенитного огня мы шли тройкой. Когда Лукашевич отвернул в мою сторону, чтобы предотвратить столкновение, я вынужден был сделать горку, тогда-то и подловила меня зенитка.

Мысли, мысли…

На второй день после возвращения в полк я отказался лежать в кровати, оделся и пошел по Маякам. Заглянул в магазин, купил зубную щетку и порошок. Приобрел и общую тетрадь, чтобы записать некоторые свои соображения, расчеты и выводы о воздушных боях. Поздно вечером прямо с аэродрома нагрянула группа летчиков. Я как раз сидел за столом и делал заметки в тетради. Да так увлекся, что даже не заметил прихода друзей.

Вдруг слышу позади насмешливый шепот:

— Тес! Не мешать, он сочиняет роман.

— В двух частях, — уже громко съязвил Фигичев. — «От Прута до Днестра». Как шел пешком — первая часть, как ехал на лошади — вторая.

— Что пишешь? — спросил Дьяченко.

— Так, делаю кое-какие заметки и выводы, — уклончиво ответил я.

— Ну и к каким же ты выводам пришел?

— Смотря по каким вопросам.

— Ну вообще — о жизни, о войне… Ведь это тебя занимает?

— Нет. Просто осмысливаю наш опыт. Интересует, например, такой вопрос: ты сбил самолет — стоит ли смотреть, куда он упадет?