Чтение онлайн

В те дни, когда мы, истребители, охраняли переправы через Днепр, сражаясь с «мессерами», наши ИЛы под прикрытием МИГов ходили штурмовать вражеские войска на дорогах Заднепровья.

Возвратившись однажды с боевого задания, я зашел на КП и увидел телефонистку Валю с заплаканными глазами, Меня удивили и обеспокоили ее слезы. Мы привыкли видеть девушку всегда веселой и жизнерадостной.

— Фигичев что-то не возвращается, — сказал Никандрыч, когда я поинтересовался, что расстроило Валю.

— Когда он вылетел?

— Да давно. Уже третий час пошел.

— Третий?! — неосторожно воскликнул я, но тут же, спохватившись, поправился: — А-а, всего лишь третий. Тогда рано еще беспокоиться. Ведь на ИЛе, как на волах, движешься медленно, но зато спокойно.

Валя попросила Никандрыча разрешить ей еще раз позвонить в штаб дивизии и на соседние аэродромы.

— Звоните! Конечно, надо искать! — ответил начальник штаба.

Я подождал, пока Валя поговорит со штабом дивизии. Ей сказали, что о Фигичеве никаких сообщений не поступало.

— Не грусти, скоро сам позвонит! — попробовал я ободрить девушку, но, не найдя больше нужных слов, вышел из землянки — не переношу женских слез.

Возвратившись на стоянку, я сообщил товарищам о Фигичеве и о слезах Вали.

— Уже плачет? — удивился один из летчиков. — Что-то рано она начала по нему убиваться.

— А что ты принимаешь за «не рано»? — спросил я.

— Самые скороспелые черешни не успели бы созреть за время их знакомства. А любовь не черешня.

— На войне чувства обострены и любовь может возникнуть внезапно.

— Лично я запретил бы такие связи.

— Как это запретил? Разве чувства можно запрещать?

— Да, можно! Командиру эскадрильи не к лицу заниматься такими делами.

— Крепко загнул!

— Верно сказал! — поддержал моралиста другой летчик. — Если мы начнем разводить здесь лирику, воевать некогда будет.

— Главное, некстати это, — отозвался еще один товарищ. — Только полюбят друг друга и тут на тебе: погиб человек! Война есть война. Здесь, как писал Маяковский, не место любовной кляузе.

— Словесной!

— Все равно!

Внутренне я согласен был с теми, кто осуждал Фигичева — Валя только вступала в самостоятельную жизнь. В этом возрасте девушки доверчивы и очень отзывчивы на все хорошее: Видимо, настойчивые ухаживания Фигичева она искренне приняла за любовь и сама влюбилась.

…По телефону передали приказ лететь на штурмовку. Дорога на Чернобаевку уже хорошо нам знакома. Мы не раз ходили туда штурмовать вражеские войска. Почему-то у меня появилась надежда увидеть где-нибудь на земле сбитый самолет Фигичева. Ох уж эта мне любовь!..

С задания возвратились в сумерках. На КП я застал командира полка, Никандрыча и Валю у телефона. По их лицам понял, что никаких вестей о Фигичеве все еще нет. Я тоже ничем не мог их порадовать.

— Завтра сам полечу! — сказал Виктор Петрович. — И найду Фигичева.

На следующее утро Виктор Петрович действительно решил лететь. Ему понадобился ведомый.

— Разрешите мне вас прикрывать? — обратился я к Иванову.

Командира удивило мое предложение.

— Что ж, попробуй. Но ты ведь не привык летать ведомым?

Полетели. Я действительно уже давно не летал в роли ведомого. А эти обязанности выполнять не так просто.

Виктор Петрович пилотирует превосходно. То взмывая ввысь, то снижаясь до бреющего, он внимательно смотрит, нет ли на земле следов упавшего ИЛа.

И я все время думаю о Фигичеве. Мысленно вижу даже, как он пробирается на восток, к Днепру. Если разыщем его, кому-то из нас придется сесть, чтобы забрать летчика.

Такие случаи уже были. Я читал о них в газете. В дни боев на Халхин-Голе истребитель С. И. Грицевец именно так увез из-под носа самураев своего командира. За этот подвиг его наградили второй Золотой Звездой Героя Советского Союза.

Я сейчас тоже сел бы в тылу у врага. Во имя дружбы, по велению долга и сердца, ради плачущей девушки…

Но заднепровская земля не потребовала от меня такого подвига. Мы возвращаемся на аэродром. Теперь я думаю о Викторе Петровиче. Если на нас вдруг нападут «мессершмитты», я буду защищать командира до последнего вздоха.

Открывают огонь вражеские зенитки, но мы обходим их. Это единственная опасность, с которой мы столкнулись в полете.

Домой возвратились в подавленном настроении. Никаких следов Фигичева найти не удалось. Неужели погиб? Не хочется мириться с этой мыслью.

У КП показалась Валя. С минуту постояв, она всплеснула руками и, как птица, полетела нам навстречу.

— Пришел! Пришел! — радостно кричала она. — Не ранен? — спросил я, когда сияющая Валентина остановилась перед нами.

— Цел и невредим — по ней видно! — ответил за нее Виктор Петрович.

Фигичева мы застали на КП. Вид у него был бодрый, подтянутый, лицо тщательно побрито, бакенбарды аккуратно поправлены.

Фигичев рассказал, что его подбила зенитка и он еле перетянул через Днепр. Сел на лешковских песках. Долго бродил по степи, пока нашел нашу пехотную часть, оставил там самолет, а сам на попутных машинах добрался до Чаплинки.

— Почему же не сообщил о себе? — строго спросил командир полка.

Оглянувшись — не слушает ли Валя, — Фигичев тихо ответил:

— Не хотел, пусть попереживает, — и звонко рассмеялся.

Мне не понравилось и то, что он сказал, и его смех.

— Вскружил девушке голову и рад? — дружески упрекнул его я.

Затем разговор зашел об ИЛе. Фигичев был недоволен своим переходом на штурмовик.

— К черту эти одиночные полеты! Все зенитки лупят по тебе одному. Шутка ли?

— А броня?

— Ну и что же из этого. Броню тоже пробивают снаряды.

— Значит, и на ИЛе надо уметь воевать?

— А как же? — И самокритично добавил: — А мы пока не умеем. Нужно учиться.

Благодатное, теплое лето прошло. Я это понял как-то вдруг, заснув однажды на земле, под крылом самолета. Проснулся с насморком и головной болью. Но в санчасть не пошел и вскоре вылетел на боевое задание.

Над селом появился Ю-88, и я, взлетев по-зрячему, бросился его преследовать. Заметив меня, он сразу же освободился от бомб и нырнул в облака. Показался на секунду в просвете и, свалившись в крутое пике, снова растворился в белесой мгле. Я тоже перевел свой МИГ почти в отвесное пикирование.