Чтение онлайн

Это продолжалось не больше минуты. Адвокат сразу перевел в клинч, и им пришлось разойтись. Скривившись, Леннерт потряс пару раз правой рукой.

— Что ты сегодня такой психованный? — рявкнул он.

Мачеевский хотел, в свою очередь, спросить, почему приятель не упомянул ему об Ахейце. Хотя, с другой стороны, он что, должен был? Если Леннерт принимал участие в финансировании работ в Замке, то, естественно, его связывали с профессором какие-то дела. И он не Дух Святой чтобы знать, что Зыга интересуется Ахейцем.

— Извини, — буркнул младший комиссар.

— Что «извини»?! — крикнул Леннерт. — Боксируй, еще не время чаевничать!

Теперь уже Мачеевский следил за собой, чтобы отделить борьбу от собственных мыслей. А мысли копошились у него в голове, как белые червячки, откормленные перед рыбалкой. Вся эта неделя, это расследование… а шло бы оно! Даже Руже не позвонил… Все перестало складываться, когда он наткнулся на Гольдера.

Это очень по-польски, спохватился он, все валить на еврея. Холера, с любым другим он был бы осмотрительнее, а к этому заявился, совсем как идиот. На что он рассчитывал? «Ай, вай, помилуйте, пан начальник?!»

Он испытывал оборону Леннерта короткими ударами. В конце концов тот дал себя запутать и опустил защиту. Зыга атаковал. Юрист мог отбить удар, но предпочел на шаг отступить. Наверное, берег руку.

— Стасек, а ты хорошо знаешь этого… — начал Зыга, но не успел добавить: «Ахейца», потому что внезапно получил тычок правой в ребра.

— Удар! — Леннерт отскочил и с минуту стряхивал боль с раненной ладони. — Может, закончим в следующий раз? Как ты насчет субботы?

— Конечно! Пусть будет суббота, — пробормотал Мачеевский.

Когда младший комиссар, опоздав не больше чем на пять минут, вошел в кабинет, его уже ждал Вилчек.

— Что это ты так рано на инструктаж? — спросил Зыга.

Агент нерешительно посмотрел на Крафта, потом снова на Мачеевского.

— Ну говори, что там. Гайец обнаружил, что ты его ведешь?

— Хуже, пан начальник, — вздохнул Вилчек. — Этот Гайец повесился. Вы сами велели деликатно, поэтому вчера я на самом деле почти ничего не выяснил, кроме его адреса и нескольких знакомых. Хотя знакомых у него немного, нелюдим. Сегодня я должен был к этому вернуться, только вот он утром не явился на работу и…

— Откуда ты узнал?

— Был рапорт из Двойки. Мне сказали, когда пришел на службу.

— Кто туда выехал?

Крафт заглянул в бумаги, которые получил на входе от дежурного. Он еще не успел их просмотреть.

— Не угадаешь! — Он покачал головой. — Томашчик. Два часа назад.

Мачеевский сел. Это уже ни в какие ворота не лезло. Томашчик хотя бы из чистой вредности скорее приказал бы вытащить Зыгу из постели, чем сам взялся бы за типично криминалистскую, рутинную работу. А если даже не Зыгу, так кого-нибудь из сыщиков.

— Почему он? — спросил Крафта Мачеевский.

— У него было дежурство, — сказал заместитель. — Согласно графику. В диспозиции с шести утра был еще Гжевич. Факт, мог бы отдать приказ, чтобы Гжевича выслали, но поехал сам.

— Вот именно… — задумался Зыга. — Шерлок Холмс из Гжевича никакой, но Томашчик этого еще не знает. Ну и вообще, чтобы составить обыкновенный протокол, особого ума не надо.

— Может, комиссар Томашчик самоубийц любит, — пошутил Вилчек, почесывая свой рябой нос.

«Самоубийц любит», — мысленно повторил Мачеевский и вдруг ударил кулаком по столу. Невероятно, он, должно быть, получил по голове от Леннерта, если только сейчас это замечание помогло ему разглядеть смысл новой мозаики. А ведь она была очень простая! Томашчик схватил Закшевского, Закшевский слил ему, что видел Гайец. Услышав это, Томашчик наверняка весь покрывается холодным потом, потому что знает о ком-то, кто будет весьма недоволен появлением неожиданного свидетеля. Хватается за телефон, и через пару часов Гайец погибает.

— Кто еще знал, что ты его ведешь? — повернулся к Вилчеку младший комиссар. Тем временем в голове у него, как шестеренки какого-то механизма, прокручивались факты и фамилии: Биндер, Ахеец, Ежик, Гольдер, теперь Томашчик… Тут машина застопорилась: в шестеренках явно не хватало пары зубцов. Клозетная порнография из «Выквитной» не проясняла, кого предупредил политический следователь. Ахейца, Гольдера?! Томашчик больше всего ассоциировался у Мачеевского с Ежиком; эти двое, несомненно, были из одного теста, но с цензором поговорить бы уже не удалось — разве что с помощью спиритического сеанса.

— Кто знал?… — задумался агент. — Ну, вы, комиссар Крафт, я… Больше никто… Да, пожалуй, что никто.

— Никто?! — рявкнул Зыга. — Уж я этого коммуниста прижму! — Он схватил с вешалки пальто и шляпу.

— Но в чем дело? — только и успел спросить заместитель.

— Еще не знаю. Буду через час!

— Салют, Юзек. — Мачеевский расстегнул пальто и сдвинул шляпу на затылок. Дверь камеры закрылась у него за спиной.

Закшевский сидел на табурете за старым столом, который, наверное, служил заключенным еще при царе, и что-то писал химическим карандашом на бумажном бланке.

— Салют, — кивнул он. — У тебя был очень удивленный вид, когда мы встретились в комиссариате.

— Крыло, правда, северное, зато отдельная камера… — Младший комиссар огляделся, как гость, оценивающий только что снятый номер в отеле. Посмотрел в зарешеченное окно. — О, с видом на синагогу! Даже бумагу и карандаш тебе выдали. Сам видишь, какие мы гуманисты. В Советах ты как политический подбирал бы уже зубы с пола.

— Буржуазная пропаганда! — рявкнул поэт. — Почитал бы лучше, что пишет Джордж Бернард Шоу.

— Старая российская школа, — поморщился Зыга. — Ему показали то, что сами хотели. Слыхал, наверное, про потемкинские деревни? Но я не ради пустой болтовни… — Он подошел к столу. — Что ты там калякаешь?

— Я не хотел болтать с Томашчиком, и он мне велел самому написать показания. Ну, вот я и подарю ему мой поэтический манифест.

— Покажи.

Среди перечеркнутых слов, нарисованных быстрыми штрихами голых женщин и воистину дадаистических узоров Мачеевский вычитал несколько законченных строф: