Чтение онлайн

Мы оба обнимали ее. Взрослый сын и взрослая дочь. Не самые плохие на этом свете. И у мамы на глазах появились слезы. По-моему она впервые поняла, что мы для нее значим. По-моему она впервые поняла, что не одинока и что жизнь ее далеко не бессмысленна.

– Игнат, Светочка… Если бы вы знали…

Мы все прекрасно знали. И оставшиеся у нее в душе слова были уже излишни.

– Знаете, давайте каждое воскресенье сюда приходить, – вдруг предложила мама. – Что бы ни случилась. И даже если у вас своя жизнь. Будет своя любовь… Давайте сохраним эту традицию. Единственное, что осталось нам от вашего отца. Да и еще… Не нужно его ненавидеть…

Мы сохранили эту традицию. Каждое воскресенье мы приходили сюда. Не говоря больше об отце. Но как бы своим приходом поминая его. И все больше понимая и любя.

А в тот день, когда мы с Игнатом остались наедине, я задумчиво на него посмотрела и заявила.

– А ведь ты все знал об отце!

– С чего ты взяла, Светка?

Он удивленно вытаращился на меня. И его удивление было явно наигранным. И если эту фразу я ляпнула наугад, из ревности, что Игнат очень похож на отца и к тому же способен предчувствовать, то теперь я тут же убедилась в своей правоте.

– Не ври, братишка. Мне хотя бы не ври. Ты прекрасно знал про это кафе, про тайную любовь отца, про его музыку, посвященную другой женщине.

Игнат смирился.

– И как ты только догадалась? Мне рассказал эту правду друг отца. Зачем? Я сам не знаю. Я даже не дал ему слова молчать, настолько был ошарашен. Но потом почему-то промолчал. Наверное, решил, что для всех будет лучше. И все же… Все же ты не во всем права. Про эту музыку, посвященную Жанне я понятия не имел. И меня это неприятно поразило. И все равно я уверен, что он любил маму. Только маму.

Я пожала плечами. Я не была согласна.

– Ну, если тебя это утешает.

– Ну почему ты такая жестокая, Светка? Меня это не утешает. Просто любовь бывает очень разная. И знаешь, когда всем на свете сочиняешь музыку, кроме одного человека. Это возможно означает, что любовь к ней была так глубока и так велика, и в тоже время так естественна, что ему казалось, ничего специально не надо придумывать. Он жил с ней. Рядом с ней сочинял. И наверняка считал, что вся музыка принадлежит только ей…

Игнат задумчиво улыбаясь посмотрел вдаль, за окно, куст сирени уже осыпался. И я даже была этому рада. С запахом сирени у меня были связаны не самые лучшие воспоминания. В отличие от Игната. И я подумала, что он думает именно об этом. Но внимательней поглядев на его загадочное смеющееся лицо, я вдруг подумала, что Игнат мечтает совсем о другом. Да и как же могло быть иначе. О своих возлюбленных он думал редко. Они просто у него были. Он дарил им сирень, играл им на гитаре и прогуливался вечерами под луной. И никому из них не причинил боль. Он расставался легко. И осторожно. Без бурных всплесков и разочарований. Я никогда не встречала людей, которые бы умели так расставаться. И со всеми девушками у него сохранялись дружественные отношения. Он как-то умудрялся им объяснить причину расставаний. И они на него не были в обиде. Возможно еще потому, что он никогда не любил слишком серьезных девушек. Или таковых боялся любить.

Игнат смотрел на умирающие цветки сирени и задумчиво улыбался. Мой самый нежный, мой самый легкомысленный брат. И причину его улыбки я узнала позднее.

После случившегося мы с братом стали гораздо ближе, дружнее. Тем же летом я закончила «на отлично» школу, поступила как и следовало в институт иностранных языков и стала действительно самостоятельной и взрослой девушкой. Мы с братом уже не дрались и не ссорились. Мы просто спорили. И ссоры наши становились все реже и реже. Мы пришли к перемирию, предоставив каждому право жить по-своему и уже стараясь уважать право друг друга. Но наш компромисс никоим образом не был вызван какими-то глубинными изменениями характеров.

Игнат по-прежнему был мальчишкой и драчуном, влюбляющимся невпопад. Тут же сбегающим от любви, брынькающим на гитаре глупые песенки… Я по-прежнему много читала, старалась поменьше влюбляться и по-прежнему мечтала о большой любви, которая смогла бы оправдывать смерть.

Как ни странно, но с мамой наши отношения после разговора стали гораздо теплее. И мы каждое воскресенье мчались на такси в конец города, усаживались за крайний столик и заказывали горячий картофельный суп с фрикадельками, а на десерт – вишневое мороженое. И болтали. Обо всем на свете. Но только не об отце. Но его присутствие постоянно ощущалось. Возможно, из-за Игната, который был так на него похож по характеру, по манерам, и так не похож в главном – в желании жить до конца, в желании до самого последнего глотка испить свою судьбу, какой бы она ни была.

Мне хорошо запомнился тот день. Игнат ворвался в наш дом с дождем, ветром и осенью. И с порога еще закричал.

– Мои любимые девушки! Собирайтесь! И немедленно! Я хочу вас угостить вкусным обедом!

Мы растерялись.

– Разве сегодня воскресенье? – язвительно заметила я.

– До воскресенья еще целых четыре дня, – строго заметила мама.

В этом мы с ней были удивительно похожи. Мы не любили когда нарушался привычный ритм жизни. Мама собиралась сходить за покупками, а мне предстояла зубрежка английского. Поэтому нежданный сюрприз нас не обрадовал. Чего нельзя было сказать о моем брате.

Он встряхнул мокрыми волосами и притворно вздохнул.

– Боже, с какими занудами я живу!

Зануды невесело переглянулись. И одна из них подумала, что покупки подождут и до завтра. А вторая решила, что один раз получить двойку для разнообразия не так уж и плохо. В конце концов мы обе решили, что вкусный обед не помешает.

И уже через полчаса мы сидели в клубе, где работал мой брат. По всем законам памяти, меня должны были бы мучить неприятные воспоминания, связанные с этим местом. Но они меня не мучили. Более того, мне было настолько безразлична та моя первая влюбленность, что самой стало противно. В конце концов, гораздо более оправдано было бы войти сюда медленным шагом, томным взглядом оглядеть зал и при этом театрально закрыть лицо руками. И на вопрос брата: «Что с тобой,» сквозь слезы ответить: «Ну, зачем, зачем ты меня сюда привел! Чтобы помучить!»

Но, во-первых, мой брат таких дурацких вопросов не задавал, поскольку был уверен на все сто, что все люди на свете все забывают, а особенно неприятное. Во-вторых, я не собиралась устраивать вечер воспоминаний, которых у меня не осталось. А с удовольствием разместилась на неудобном кресле, рядом с мамой и с наслаждением выпила бокал прохладной минеральной воды. И мучила меня в данное время не жажда, а единственный вопрос: что задумал мой брат? И я почему-то вспомнила его загадочный улыбающейся взгляд, каким он смотрел на умирающий куст сирени.

Игнат неожиданно появился на сцене. Во Всем его облике сквозила неожиданность. Всегда лохматый, джинсовый, рваный, он вмиг преобразился. Перед нами стоял вполне взрослый мужчина. Очень красивый, очень обаятельный, настоящая звезда экрана пятидесятых. Строгий пиджак, широкие штаны. Ослабленный узел галстука. И, конечно, широкополая шляпа, небрежно сдвинутая на затылок. В руках он держал гитару.

Таким я еще не видела своего брата. И даже слегка испугалась. Я по-прежнему не хотела ничего менять. И я перевела взгляд на маму. И испугалась еще больше. Она побледнела, ее глаза были широко распахнуты и ее руки нервно сжимали бокал. И она прошептала пересохшими губами.