Чтение онлайн

– Заберет меня мама, как вы думаете?

Он мал, он даже не подросток. Скоро ему исполнится восемь лет. Из них пять лет он не живет, а пребывает в мучительном ожидании.

Эти пять лет наполненной и счастливой жизни, возможность их быть такими украла у него собственная мать, попав в места лишения свободы. Отняла кусок жизни у него и у себя – у них. Она в тюрьме, он тоже. Расписания дней у них одинаковые: сон, еда, прогулка, медицинский осмотр, уборка территории, свободное время, у нее работа, у него учеба. Два закрытых государственных учреждения – детское и взрослое. Первый вопрос – один на двоих: кто быстрее выйдет, станет свободным? Второй: будут ли они снова вместе?

Каково это – жить в постоянном ожидании, надеяться и страшно бояться?

Ему повезло, как он думает. Мама не забыла его, пишет письма ему и своей матери – его бабушке. А мальчик каждую минуту жаждет слышать голос мамы, мечтает, что она приедет за ним. Ведь она обещала.

Многие воспитатели хотели бы, чтобы он был усыновлен, – родители нашлись бы быстро. Но в школе знают, что мама настроена решительно и планирует сына забрать, только нужно время, нужно ждать. Ее мальчик растет прилежным, смышленым, активным – просто замечательным. Наверное, присутствие надежды дает ему силы выстаивать перед нехорошими интернатскими и жизненными соблазнами, да и устрашения от бабушки и других взрослых, с одной стороны, пугают: «мама себе плохого сына не заберет», а с другой стороны, дают стимул не «плохеть», учиться, трудиться не покладая рук. Иногда кажется, что он хочет научиться всему и сразу, что он готовится к неизвестному будущему и хочет быть застрахован от любой возможной неожиданности.

– Уборка? Я могу! – Дерево выкорчевать? Я справлюсь. – Уроки учить? Я готов. – В магазин идти? Деньги я считать умею. – На стол накрыть?.. Я все сделаю, мама!

Он авторитет в классе, на него можно положиться, ему доверяют, ему верят. Он отличный парень. Симпатяга во всех смыслах, пример для подражания и умиления. Да, такое бывает!

Что бы с ним ни происходило, он все переносит на маму и их совместную жизнь: что бы она сейчас сказала, как бы на него посмотрела, как бы себя повела?

Кажется, он всматривается в женщин и отыскивает самое важное, что должно быть у его мамы. Он собирает женский образ, строит новый мамин мир. Не помня деталей, запахов, цветов, неосознанно конструирует идеальный образ любимой мамы, но также подсознательно понимает, что рисунок складывается не вполне реальный. Время стирает образ мамы, а сохранение эмоционального портрета отнимает слишком много сил и энергии. Когда долгие годы не получаешь подпитки, живешь только надеждой, отдаешь, почти ничего не получая взамен, пустота и страх начинают заполнять все, влиять на мысли, настроение и действия.

В финальный период ожидания напряжение и колоссальная тревога взяли вверх над парнем и вырвались наружу: начались драки.

Я в его группе, о чем-то прошу детей. Кто-то не услышал мою просьбу. Он сперва просит, а уже через секунду начинается месиво. Ярость, злость, ненависть, какие еще подобрать слова? Разнять детей одному взрослому становится невозможно.

Он задыхается, но сразу же извиняется с криками оправдания и негодования:

– Инна Сергеевна, он должен был сделать то, что вы сказали!

Ему трудно быть собой, сдерживать себя. Трудно принимать себя такого. Донести до взрослых, что парень не портится, а просто накал переживаний срывает крышку с котла терпения, тоже нелегко.

Он страстно хочет все понять про себя и про маму, про их будущую жизнь. Он хочет быть готовым к новому и волнуется о маме, готова ли к этому она?

Тяжелый вздох мальчика заполнил кабинет. Повисла тишина.

– Я не могу, к огромному, огромнейшему моему сожалению, дать тебе гарантию, что все сложится на сто процентов хорошо. Это было бы нечестно… Но вижу, что мама делает все возможное, чтобы вы были вместе. Она понимает и ты должен знать, как работает система: мама обязана найти работу, найти жилье. Она должна не нарушать закон, потому что за ней, за ее поведением будет вестись пристальное наблюдение. Ей разрешат тебя забрать, когда она сможет создать для тебя, твоей жизни и учебы определенные условия. Мама старается со своей стороны, ты – со своей. Вместе будем надеяться, что пройдет еще немного времени, и вы будете семьей. Нет, неправильно я выразилась, прости! Вы и сейчас, и все эти пять лет были семьей! Вы смогли ее сохранить в своих мыслях, мечтах, в общении, в своих сердцах! Осталось воссоединиться только физически.

– Я боюсь.

– Чего?

– Волнуюсь… Что дальше будет? Где мы будем жить?

– Мама собирается искать работу в Крыму. Она устроится, заберет тебя. У вас есть бабушка, есть ее дом в деревне. Вам с мамой уже есть на что опереться. А главное, вы есть друг у друга.

– А если нет?

– Скажи, на сегодняшний момент все идет по плану?

– Да.

– Давай попробуем не забегать далеко вперед. Что ты можешь сделать сегодня для ближайшего будущего?

– Я вроде стараюсь… даже устал… уже не знаю, что еще делать мне…

– Верю, родной…

Он вспомнил историю нашего воспитанника, с которым мы писали письма его маме в тюрьму. Мальчика перевели в специализированный интернат, а его мама после выхода из тюрьмы любящей мамой так и не стала… Он боялся, что такая же участь постигнет и его.

Со всеми этими переживаниями надо было что-то делать. Именно сейчас время могло сыграть в пользу мальчика, и мы с готовностью приняли этот подарок.

Работа в кабинете психолога кипит всегда. Дети готовы многое брать, но есть проблема: в атмосфере принятия они начинают сходить с ума. Порой мне казалось, что и я вместе с ними. Пять-семь человек второклашек, третьеклашек начинают сюсюкать, говорить детским голосом, кажется, попадаешь в страну обиженных гномиков, и неясно, в кого они через минуту способны превратиться, в какую глухую и жуткую пещеру могут утащить всех и тебя за компанию. Они становятся более чувствительными и беспомощными в своей просьбе оставаться с ними, прожить эмоции снова, но вместе. Достаточно трудно быть дающим и тянуть своей энергией мечущихся в непонимании детей. Трудно регулировать и сохранять позиции, правила, границы. Тяжело останавливать, контролировать процесс и время. Это в случае работы, честной работы.

Чрезмерная чуткость, как и полное ее отсутствие, – своего рода патология. Слишком чуткий взрослый мешает ребенку, так как отдает ему все пространство, утрачивая самого себя. Лишь середина – с ошибками, промахами, неудачами и новыми попытками – и есть источник развития. Именно ее нужно искать.

Чуткость в работе – это умение распознавать сигналы ребенка, интерпретировать их с позиции ребенка, слышать его и давать немедленную обратную связь. Мешает взрослому замечать ребенка его собственный опыт, предрассудки, мифы о сиротах плюс собственные импульсивные реакции. Главное в общении с детьми – быть ориентированным, направленным на них, но не растворяться в них.

Жизнь в интернате не заканчивается в какой-то определенный срок – отсидел на уроках и ушел домой, отработал смену – и свободен. Здесь все дети и взрослые находятся двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю – все выходные и праздники, одиннадцать лет подряд, до выпуска. Нет никакого ощущения завершенности начатого, казалось бы, уже проработанного. Так и в нормальной жизни, конечно. Просто здесь, за забором, все происходит по кругу, изо дня в день. Нет возможности отойти в сторону, выйти из позиции вовлеченного, посмотреть со стороны, сменить поле обозрения, посмотреть на себя, свои проявления и поведение других в новой ситуации. Даже выезжая в лагерь, дети остаются в своем коллективе, со своими знакомыми и надоевшими взрослыми, в рутинной и вконец опротивевшей обстановке. Иногда и работа, и само существование кажутся сплошной бессмыслицей для всех его участников.

Вот в таких условиях каждый день мы с детьми занимались, «собирали» себя, свои жизни. Строили собственные волшебные замки, разрешали чудесным историям случаться внутри своей души и общей сказки. Мы учились быть пусть еще маленькими, но творцами. Старались наполнять это действо радостью.

Рисовали страхи, рассказывали про них жуткие истории, потом жгли. Это надо было видеть! Страхам явно было некомфортно, а нам – весело. Мы и подарки им дарили, нашим страхам, и искали в них то, чему они, возможно, хотели нас научить, от чего пытались уберечь.