Чтение онлайн

Решающее сражение произошло при Заме. Для историков стало весьма трудной задачей установить точное место битвы, поскольку так назывались два города, а Каркопино добавил еще три деревушки с таким же названием. Принятое ныне местоположение около тунисской деревни Джама вызывает сомнение, так как археологи обнаружили в тамошних песках только фрагменты нумидийского оружия. Получается довольно редкая ситуация. По хроникам нам в подробностях известен ход сражения, а вот его место доподлинно не установлено.

В распоряжении Ганнибала имелось около пятидесяти тысяч воинов. Вот только они очень отличались друг от друга своими боевыми качествами. Ветеранов италийских войн оставалось совсем немного. Абсолютное большинство составляли молодые карфагенские и ливийские рекруты, неопытные и сомневающиеся в победе. Нехватку конницы никак не компенсировали почти восемь десятков слонов, которым, тем не менее, предстояло стать главной ударной силой. Правда, теперь карфагенские слоны уже не удивляли и не пугали римлян.

Сципион совершенно справедливо полагал, что оглушенные и охваченные страхом животные, несмотря на то, что их будут гнать в бой, предпочтут, при наличии такой возможности, бежать по свободному пространству вместо того, чтобы прорываться через ощетинившиеся пиками и копьями ряды воинов. Поэтому он построил свои войска колоннами, между которыми оставил якобы свободные проходы для слонов. Попадавшее в такой проход животное не только не вредило римским солдатам, а наоборот, давало им возможность поразить незащищенные бока слона и в итоге убить его. Расчет оказался правильным. Атака слонов ожидаемого результата не принесла.

Тогда Ганнибал совершил следующую ошибку, точь-в-точь как Наполеон в Бородинском сражении. Зная, что в этой битве решается судьба и потерь уже не восполнить, он решил как можно дольше не вводить в бой и оставить при себе ветеранов (при Бородине Наполеон даже в решающий момент не бросил в бой свою гвардию). Поэтому поначалу в наступление пошли самые слабые части, которых сам Ганнибал называл «солдатским сбродом». Они не только не прорвали ряды римлян и не заставили их ввязаться в сражение, но при позорном отступлении смяли строй карфагенских ветеранов. Используя этот момент общего замешательства, Сципион приказал одной части своей кавалерии преследовать отступающих и на их спинах прорваться в глубь рядов отборных формирований врага, а другой части конницы ударить с флангов по карфагенской кавалерии, чтобы не дать ей прийти на помощь центру пунической армии. У Ганнибала резервы кончились. Его войска отступили и, наконец, побежали, преследуемые кавалерией Лелия и Масиниссы. Пленных не брали. Смерть была всюду.

Жильбер Шарль-Пикар пишет: «Из всех сражений Ганнибала битва при Заме в наименьшей степени позволила проявиться его гению. Он, как обычно, воспользовался различиями между своими силами и силами противника, однако на этот раз себе во вред, поскольку наемники отдавали себе отчет, что ими жертвуют, и в решающий момент обратились против карфагенян, стоявших за ними во второй линии. В этом сражении он не мог использовать ни рельеф местности, как у Треббии и Тразименского озера, ни, как при Каннах, заманить противника в ловушку с помощью построения собственных войск. Здесь он, похоже, имел дело с лучшим тактиком, чем Фламиний или Варрон, хотя Сципион не придумал никакого нового стратегического маневра. Римский полководец просто в полной мере использовал замечательную военную машину, которой являлись его легионы. Исход битвы решило скорее качество войск, нежели таланты военачальников.

Вечером после сражения Ганнибал всего с несколькими всадниками помчался во весь опор к Хадрументуму, преодолев этот путь одним махом. За ним следом прибыло еще несколько тысяч бежавших с поля боя. Полководец занялся их перегруппировкой, но дать бой уже не успел. В спешке они погрузились на корабль и отплыли в Карфаген».

В Карфагене еще никто не подвергал сомнению его лидерства. Однако в первую очередь это означало, что на него свалилась вся тяжесть ведения переговоров о мире с римлянами. А римляне после Замы не знали жалости. Ганнибал понимал всю безвыходность ситуации, но ему начали бросать обвинения в капитулянтстве. Когда же он ужесточал свою позицию, то вызывал гнев римлян. В конце концов, не встречая ни в ком понимания и под угрозой ареста римскими солдатами, Ганнибал вынужден был покинуть родной город. Начались годы безнадежных скитаний.

Ганнибал умер в 182 г. до н. э. В это время теоретически, вопреки усилиям стремившегося к войне эмигранта, между Римом и Карфагеном царил мир. Правда, мир этот был весьма относителен. К побежденным римляне всегда были жестоки, и уж точно недоверчивы. Сами они в карфагенские дела не встревали, но согласно своему принципу divide et Impera постоянно науськивали Масиниссу и его нумидийцев, чтобы те вторгались в пунические земли. А поскольку по договору, подписанному Карфагеном после поражения при Заме, тот не мог вести военных действий без согласия Рима, приходилось каждый раз обращаться к римлянам для разрешения конфликтов. Нетрудно себе представить, каковы были результаты. Нападения Масиниссы учащались, жалобы Карфагена — тоже, и в конце концов Рим постановил направить в Африку делегацию с целью примирения сторон. Хотя в действительности задачей посланцев было, конечно, решить дело в пользу Масиниссы и посильнее унизить бывших врагов. Но не это послужило причиной несчастья карфагенян. Надменное римское посольство, возглавляемое некогда бывшим квестором в армии Сципиона, а ныне сенатором Марком Порцием Катоном, прибыло в город осенью 157 г. до н. э. Начали, как обычно в захваченных странах, с тщательной инспекции порта, всевозможных ведомств, казны. К немалому изумлению проверяющие вынуждены были констатировать, что пунийцы строго соблюдают условия мирного договора и мало того — со времени Замы умудрились отстроить свой город и превратить его в многолюдный и богатый центр развитой торговли, ремесел и культуры. Это вызвало у Катона жгучую ненависть. А он был личностью незаурядной — прекрасный оратор, эрудит, писатель, и одновременно человек злопамятный, упрямый и мстительный. Возможно, объяснялось это тем, что он принадлежал к так называемым homo novus (новый человек), то есть тем, кто сделали карьеру с самых низов и достигли вершин власти исключительно своими силами. На этом пути ему пришлось пережить немало болезненных унижений от сограждан благородного происхождения. Поэтому Катон от всей души ненавидел аристократов, в особенности богатого, развратного и расточительного любителя эллинской культуры Сципиона, под началом которого он некогда служил. Таким, как его бывший начальник, Катон с горечью противопоставлял некие надуманные суровые достоинства прежних римлян, благодаря чему и вошел в историю как фанатичный приверженец патриотических ценностей Древнего Рима. К примеру, у Адама Мицкевича [6] в поэме «Пан Тадеуш» читаем:

Однако на деле все выглядело не так прекрасно. Катон был в ярости, что имя Сципиона — победителя при Заме, получившего вдобавок, благодаря этой победе, громкое прозвище «Африканский» — произносилось на римском форуме с почтением и любовью. Хуже того, слава отца передалась и сыну — Сципиону Младшему, став опасной помехой в политических интригах Катона. Вот тут-то наконец и подвернулся случай. Что могло лучше дискредитировать ненавистную родовитую семью Сципионов, чем предоставление римскому народу доказательств, как их слабость, беспечность, упущения, а может, и… предательство Сципиона Старшего послужили причиной возрождения и усиления Карфагена и… теперь он снова угрожает Италии. Этот аргумент надо было использовать в полной мере. И он стал сущим наваждением Катона. Любую свою речь, даже никак не касавшуюся Карфагена, например о торговле зерном с Египтом, он заканчивал сентенцией: «Ceterum censeo Carthaginem delendam esse» — «А кроме того, я считаю, что Карфаген должен быть разрушен». Слова эти стали символом неуклонного стремления к цели, хотя в не меньшей степени могли бы свидетельствовать о мании преследования. А за словами следовали дела. Везде, где ему удавалось, Катон раздувал антикарфагенские настроения, не пропустил ни одной интриги, лишь бы подвергнуть сомнению любой пункт мирного договора, заключенного после победы при Заме с этим африканским городом-государством, и развязать новую войну. Пытался выискать любой предлог, лишь бы убедить римлян, что это Карфаген стремится к конфронтации, а не наоборот. Правду сказать, не так уж это было и трудно. После очередных набегов Масиниссы городской совет принял постановление изгнать из города проживавших в Карфагене нумидийцев, подозреваемых в пособничестве своему правителю, и лишить их гражданства. Инцидент de facto был незначительным, поскольку речь шла всего лишь о сорока горожанах, и нарушением договора не являлся, ибо касался внутригородских вопросов. Тем не менее, Масинисса тут же воспользовался случаем и направил в Карфаген наглый ультиматум с требованием под угрозой незамедлительного нападения принять назад изгнанников, восстановить в правах и выплатить им компенсацию. Пунийцы такой пощечины не стерпели и единогласно решили, что, как пишет Бернард Новачик («Карфаген 149–146 до н. э.», Варшава 2008), «им могли, если уж на то пошло, приказывать римляне, но никак не Масинисса!». Как бы там ни было, но отказ означал войну, а когда та разразилась, это уже стало нарушением договоренностей, подписанных со Сципионом. Ушлый Масинисса, отлично зная о влиянии Катона в Вечном городе, загонял, таким образом, карфагенян в ловушку. И уже неважно, что война с Нумидией из-за бездарности карфагенского полководца Гасдрубала была с треском проиграна. Партия войны в Риме могла ссылаться на нарушение мирного договора и требовать сурового наказания виновных. Напрасно Карфаген послал в Рим посольство, уверявшее, что Гасдрубал (к тому времени уже приговоренный к смерти) начал военные действия самовольно, напрасно предложил Риму заложников. Рим не отступил от своего решения. Была мобилизована столь многочисленная и сильная армия, о которой Ганнибал со Сципионом могли только мечтать, и противостоять которой Карфаген того времени не имел ни малейшей возможности. Очередных послов, пишет Новачик, «ошарашили требованиями, которые выдвигают только побежденным в момент безоговорочной капитуляции: Карфаген, еще не переживший осады, не вступивший в бой с противником, не проигравший пока ни одной битвы, должен был сдать все имевшееся в городе оружие, как личное (доспехи, мечи, щиты и шлемы), так и общественное, то есть боевые машины, осадные и башенные». Что может ярче свидетельствовать об отчаянии и пораженческих настроениях горожан, чем факт согласия с этими требованиями? Покорно и без малейшего сопротивления Карфаген целиком и полностью разоружился. Вот тогда-то римляне и показали свое истинное лицо. Они велели карфагенянам самим разрушить свои жилища и поселиться на расстоянии не менее 15 километров (80 стадий) от моря, без права приближаться к нему, а уж тем более заниматься мореплаванием и морской торговлей. Это был самый что ни на есть циничный смертный приговор городу и его беззащитным жителям. Римляне самонадеянно верили, что с безоружными могут делать все, что им угодно. Но они просчитались. Чаша терпения переполнилась. Карфагеняне поняли, что речь теперь идет не о политических соглашениях, и даже не о гордости или достоинстве, а просто о выживании. И превратились в народ! Аппиан из Александрии, между прочим, грек, но пристрастный апологет Рима, писал («Римская история», т. I; Вроцлав, 2004), что ударь легионы по Карфагену месяцем раньше, они не встретили бы сопротивления, поскольку у горожан не было для этого никаких материальных средств. Однако теперь «священные рощи, все храмы и любые площади превратились в мастерские, в которых как мужчины, так и женщины работали день и ночь, отдыхая и питаясь посменно. Таким образом, ежедневно изготовлялось по 100 щитов, 300 мечей, 1000 снарядов для катапульт, 500 копий и самих катапульт, сколько получится. Поскольку не было иного волоса, женщины стригли свои, чтобы сплести веревки для метательных машин…» Всех охватил лихорадочный энтузиазм, но это был энтузиазм отчаяния. Точно так же, как двумя тысячелетиями позже евреи в Варшавском гетто [9] или катары в замке Монсегюр, карфагеняне знали, что им не победить. Они сражались только ради памяти. И тот факт, что умер ненавистный Катон, а военные действия вел… Сциптон Младший, ничего не менял. Когда через два года героической обороны он ворвался в город, ему пришлось следовать распоряжениям сената. Жители должны быть уничтожены, а Карфаген — стерт с лица земли. С первым проблем не возникло, по современным подсчетам, убито около 80 000 жителей. Со вторым, несмотря на поджоги и вандализм, все оказалось не так просто. Пришлось задействовать три легиона, чтобы с помощью молотов и катапульт (как это нам знакомо [10] ) разрушить стены, дома, памятники и храмы. Поработали настолько добросовестно, что современным археологам даже камня на камне не удается обнаружить. Так был уничтожен город, народ и культура. В нашем сегодняшнем быту нет и тени пунической традиции. В выдающейся работе под длинноватым названием «Последняя битва Ганнибала, Зама и падение Карфагена» (Варшава, 2010) Брайан Тодд Кэри, Джошуа Оллфри и Джон Кэйрнс делают вывод: «В результате Пунических войн Римская цивилизация изменилась навсегда. Когда римские легионы в 264 г. до н. э. форсировали Мессинский пролив, Рим был всего-навсего италийской региональной державой с ограниченными притязаниями. По окончании Третьей Пунической войны в 146 г. до н. э. для римского государства стало обычным делом не только вести масштабные боевые действия за границей, но и управлять далекими провинциями».

Это, так сказать, констатация минимум для средней школы. А что же случилось на самом деле после битвы при Заме и последовавших затем событий? Спустя десятилетия Рим захватил практически все побережье Средиземного моря, которое вскоре неспроста стало называться по латыни Mare Nostrum, т. е. Наше море. Кристоф Гюгоньо в замечательном исследовании «Rome en Afrique» (Paris, 2000) показывает, как в это время возникает своеобразная средиземноморская культура, базирующаяся на римском фундаменте, которая, невзирая на арабское вторжение и колонизацию, дожила в значительной мере до наших дней и к которой — пусть и подсознательно — обращается «арабская весна», начавшаяся в 2011 г. От истории не убежишь, и римская победа при Заме в 202 г. до н. э. на эту историю повлияла самым решительным образом.

А дабы правильно понять ироническую усмешку судьбы, следует добавить, что корни этой средиземноморской культуры уходят вовсе не в аскетизм Катона, а в самое что ни на есть эпикурейство Сципионов. Подтверждает это и знаток данной культуры, известный гурман и жизнелюб англичанин Питер Мэйл («Уроки французского»; Варшава, 2002): «Едим мы неторопливо, как и пристало есть вкусную пищу. По воскресеньям люди едят медленнее и пьют больше вина, чем обычно. А на часы не смотрят. Проходит два часа, а то и больше. Наконец, когда наши аппетиты удовлетворены, нас охватывает дремотный покой. Опустевшие тарелки сменяет кофе. Нас ждет ленивое послеобеденное время: книга, дремота, плаванье…» Вот и все, что осталось от крови и мучений Карфагена, но этого никогда бы не было без победы Рима при Заме. Ведь когда греческая культура, с которой Карфаген был теснейшим образом связан, замкнулась в своей скорлупе и, отдав Риму в аренду философов-классиков, удалилась на гору Афон, овеваемая средиземноморским мистралем, римская культура понемногу смягчалась, стала более космополитической и все чаще проявляла желание «усесться в дремотном покое под зонтиком в кафе». При всей нашей симпатии к героическим защитникам Карфагена, приходится признать, что многое из того, без чего нам трудно было бы обойтись: гражданское и уголовное законодательство, парламентскую демократию, веру в искусство, уважение частной собственности и алфавит [11] — мы переняли от победителей при Заме, а не от их противников. Какими бы мы стали, если бы боевые слоны при Заме решили исход сражения? Это уже вопрос из области фантастики. Но бесспорно мы были бы иными.

Первого октября 732 г. друг против друга выстроились арабские войска под командованием Абд ар-Рахмана ибн Абдаллаха, правителя Андалузии, и армия франков Карла Мартелла. Хотя сказать «армия франков» будет не совсем точно, поскольку «Хроника Кордовского анонима» (иначе называемая «Мосарабской хроникой») рассказывает о собранных Карлом рыцарях из многих стран, «говоривших на разных языках», и называет их попросту «европейцами». Семь дней противники присматривались друг к другу и готовились к бою. Наконец, 8 октября сражение началось неудачной атакой арабской конницы против тяжелой пехоты христиан. Тем временем кавалерия Карла Мартелла скрылась за холмами, обошла позиции арабов и напала на их лагерь. В разыгравшейся там под вечер битве погиб сам Абд ар-Рахман. Смерть правителя решила исход битвы. Как пишет Жан Девиосс («Charles Martel»; Paris, 1978): «Арабские воины той эпохи сражались во имя своего предводителя и для него. В случае же его смерти дальнейшее сражение становилось бессмысленным. Есть много примеров, доказывающих, что мусульмане равно легко впадают в экзальтацию во время боя и падают духом после потери своего командира. Со смертью Абд ар-Рахмана битва, которая по первоначальному настрою обеих сторон должна была продолжаться до полного уничтожения противника, прекратилась». Но паники в арабских рядах не было. Спустилась ночь. А когда наутро Карл Мартелл построил свои войска в боевые порядки, противника перед ним не оказалось. Арабы спокойно отошли, забрав с собой все добытые в походе трофеи. Потери они понесли минимальные, что никак не уменьшало их потенциальной боеспособности. Не приходится сомневаться, что смерть Абд ар-Рахмана стала для арабов серьезным ударом, но среди них имелись прославленные и опытные воины, способные заменить погибшего. Они не допустили паники, а их дальнейшие решения свидетельствовали о мудрости и уравновешенности. А посему, возможно, Жан Девиосс несколько перебарщивает со своей концепцией арабского вождизма. Если так, то каковы же причины отступления мусульман? По всей вероятности, их две. Начнем с менее важной. Бартоломе Бенассер («Histoire des Espagnols VI–XVII si`ecle». Paris, 1985) так представляет дело: «Последние века существования вестготов в Испании заканчивались кровью и ужасом. Три столетия, с 414 по 711 гг., несомненно, были страшнейшим периодом в истории Иберийского полуострова для большей части его населения: рабов, которых убивали и калечили, крестьян, которых унижали и лишали земли, евреев, которых преследовали и истязали. Далее следовали чума и голод. Для людей того времени жизнь сводилась к борьбе за существование. Женщины убивали своих младенцев, поскольку не могли их прокормить, мужчины продавали своих подросших детей или самих себя в рабство». Столь мрачная картина не слишком убеждает. Но все же становится понятнее, почему арабское вторжение и следовавший за ним элементарный порядок, а также культурное превосходство воспринимались с надеждой, а возможно, и с облегчением. В придачу ко всему в охваченном анархией регионе пришельцы могли беспрепятственно применять принцип divide et Impera и чужими руками таскать каштаны из огня. Противостояние с войсками Карла Мартелла не соответствовало их предыдущему опыту. Арабам пришлось столкнуться с отрядами, пусть и более слабыми в военном отношении, но — небывалая вещь — солидарными и объединенными под общим командованием. А что еще хуже, отряды эти сражались на своей земле и снабжались местными жителями, тогда как арабские линии снабжения растянулись на пятьсот километров и проходили по враждебным территориям, где были возможны любые диверсии. Все это, конечно, аргументы серьезные, но недостаточные, чтобы заставить мусульманских военачальников отказаться от прямого столкновения. Но существовало еще одно обстоятельство, о котором, похоже, Девиосс забывает. Чтобы его понять, надо обратиться к событиям более чем десятилетней давности.