Чтение онлайн

…Это письмо было отправлено в конце 503 года, а точнее говоря, 20 декабря, но, к несчастью для индейцев, через несколько месяцев после этого королева скончалась и они, как будет показано ниже, так и не получили никакой поддержки, помощи и защиты.

Глава 13

После того как мы рассказали суть письма, направленного королевой доньей Изабеллой главному командору (письма, основанного на полученных ею ложных сведениях), по поводу тех мер, которые следовало принять, чтобы заставить индейцев работать, дабы в этом деле существовал твердый порядок, а в этом письме были изложены восемь пунктов, которые королева считала нужным провести в жизнь, естественно будет сообщить, как названный главный командор понял это письмо или, если он его не понял, то по крайней мере как он исполнил данные в письме указания. Что касается первого и главного, чего требовала королева и что она считала своим долгом требовать, то есть обучения, наставления и обращения индейцев в нашу веру, то я уже сказал выше и повторяю, и утверждаю с абсолютной точностью, что в течение всего времени, пока главный командор управлял этим островом, то есть почти девять лет, о наставлении индейцев и спасении их душ помнили и заботились не больше, чем если бы они были деревьями или камнями, или кошками, или собаками, и совершенно ничего для их обращения не делали, причем это в равной степени относится и к самому губернатору, и к тем испанцам, которым он дал индейцев, чтобы они работали на них, и к прибывшим с ним сюда монахам-францисканцам [94] , которые сами по себе были людьми неплохими, но ничего не делали и даже не пытались делать для обращения индейцев, а просто жили, как подобает служителям Божьим, в доме, отведенном им в этом городе, и еще в одном, который они сами себе построили в Веге. И единственное, что они делали, и я видел это собственными глазами, заключалось в том, что они попросили разрешения взять к себе в дом несколько юношей, сыновей местных касиков, очень немногих — двух, трех, четырех, что-то в этом роде — и обучали их читать и писать, и это было, пожалуй, все, что они им преподавали, исходя из христианской доктрины, да, кроме того, сами служили им примером благонравия, так как были хорошими людьми и жили благочестиво. Что касается второго, чего требовала королева, а именно чтобы на каждого касика была возложена ответственность за определенное число индейцев и т. д., то губернатор вместо этого разорил множество больших поселений, существовавших на этом острове, и дал тем испанцам, которым пожелал, одному 50, другому 100, одному больше, другому меньше индейцев, в зависимости от того, к кому он был более милостив, а к кому менее; и в это число входили и дети, и старики, и женщины, включая беременных и рожениц, и знатные, и плебеи, и даже владевшие обширными территориями правители и цари. Это распределение между испанцами индейцев, жителей различных селений, губернатор и все остальные называли «репартимьенто». (И еще в каждом городе было сделано репартимьенто в пользу короля, так же как в пользу каждого жителя, который занимался сельским хозяйством или добывал для короля золото); и поскольку в каждом индейском поселении производилось множество репартимьенто, и каждому испанцу, как я уже сказал, передавалось некоторое число индейцев, то один из них назначался старшим, или касиком, и его губернатор отдавал тому из испанцев, которому он хотел оказать честь и предпочтение; и каждому испанцу выдавалось удостоверение о репартимьенто в его пользу, составленное в таких выражениях: «Вам, имя-рек, передаются от касика такого-то 50 или 100 индейцев, дабы вы их использовали на работах и наставляли в нашей святой католической вере». А была еще и другая формула: «Вам, имя-рек, передаются от такого-то касика [95] 50 или 100 индейцев вместе с самим касиком, дабы вы использовали их в вашем хозяйстве и на рудниках и наставляли в нашей святой католической вере»; и так поступали со всеми индейцами, проживавшими в том или ином населенном пункте, так что все они без исключения, от мала до велика, дети и старики, мужчины и женщины, беременные и роженицы, сеньоры и вассалы, знатные и плебеи, обрекались на рабство и, как мы увидим дальше, постепенно вымирали. Такова была та свобода, которую они получили при репартимьенто. Что касается третьего, чего требовала королева, а именно чтобы испанцы заботились о важнейших потребностях женщин и детей и чтобы семьи индейцев имели возможность собираться вместе каждый вечер или, по меньшей мере, каждую субботу, что, как мы отмечали выше, тоже было несправедливо, то губернатор разрешал испанцам отправлять мужей в золотоносные рудники за 10 и 20 и 40 и даже 80 лиг от дома, а жены оставались в поместьях или на фермах и обрабатывали землю, вспахивая ее без помощи волов и даже не мотыгой, а палками, которыми нужно было разрыхлять почву, и выполняли другие работы, при которых приходилось изрядно попотеть, так как этот труд по своей тяжести намного сложнее того, что делают землекопы в Кастилии. А задача этих женщин состояла в возведении хранилищ для хлеба, употребляемого в пищу, для этого приходилось сооружать из выкопанной земли насыпь, высотой в четыре и шириной более пятнадцати пядей, и таких хранилищ нужно было построить 10–12 тысяч сразу, а от подобной работы извелись бы даже великаны; приходилось им выполнять и другие работы, такие же, как эта, или не намного менее сложные, и делать все, что казалось испанцам наиболее выгодным и приносящим много денег. В результате мужья не встречались с женами и не виделись с ними по восемь и десять месяцев, а то и по целому году; когда же, по истечении этого срока, им наконец удавалось встретиться, то они были настолько измучены и истощены голодом и тяжелой работой, что им было не до супружеских сношений, и так получилось, что у них не стало потомства, а те дети, которые рождались, умирали в младенчестве из-за того, что у их матерей, голодных и обессиленных тяжелым трудом, не было молока в грудях; по этой причине на острове Куба во время моего там пребывания за три месяца умерло 7000 младенцев; некоторые матери, охваченные отчаянием, собственными руками душили своих новорожденных детей, другие, почувствовав себя беременными, принимали всякие снадобья, чтобы вызвать выкидыш, и рожали мертвых. И так умирали все: мужья — на рудниках, жены — на фермах от непосильной работы, а младенцы от того, что у их матерей высохло молоко; новые жизни не зарождались и все шло к тому, что в короткий срок должно было вымереть все население; так обезлюдел этот большой, богатый, плодороднейший и в то же время столь несчастный остров. И следует сказать, что если бы такие вещи происходили во всем мире, то очень скоро род человеческий исчез бы с лица земли, если бы не произошло какого-нибудь чуда. Что касается четвертого, чего требовала королева, а именно чтобы индейцы работали в течение определенного срока, а не вечно, и чтобы с ними обращались мягко и заботливо и т. д., то командор, как видно из текста удостоверения о репартимьенто, отдавал их испанцам, чтобы они работали на них постоянно, безо всякого отдыха; и если в дальнейшем он и установил какие-то ограничения, в чем я не уверен, то несомненно одно, что он почти не давал им передышки и многие индейцы, можно сказать большинство, работали в те времена непрерывно, и на всех важных работах он разрешил ставить над индейцами жестоких надсмотрщиков-испанцев — и над теми, кто отправлялся на работы в рудники, и над теми, кто работал в имениях или на фермах. И эти надсмотрщики обращались с ними так сурово, жестоко и бесчеловечно, не давая им ни минуты покоя ни днем, ни ночью, что напоминали служителей ада.

Они избивали индейцев палками и дубинками, давали им оплеухи, хлестали плетьми, пинали ногами, и те никогда не слышали от них более ласкового слова, чем «собаки»; и тогда, измученные непрерывными издевательствами и грубым обращением со стороны надсмотрщиков на рудниках и фермах и невыносимым изнурительным трудом безо всякого отдыха, и сознавая, что у них нет никакого иного будущего, кроме неминуемой смерти, уносившей одного за другим их соплеменников и товарищей, то есть испытывая адские муки обреченных на гибель людей, они стали убегать в леса и горы, пытаясь укрыться там, но в ответ на это испанцы учредили особую полицию, которая охотилась за беглыми и возвращала их обратно. А в городах и селениях, где жили испанцы, главный командор учредил должность, названную им «виситадор» [96] , и назначал на нее самого уважаемого из местных дворян, который получал только за свой пост, в виде жалованья, сверх того числа индейцев, которое было ему дано при репартимьенто, еще сотню людей, работавших на него так же, как и остальные. Эти виситадоры были не кем иным, как самыми главными палачами и, будучи самыми знатными, отличались от остальных еще большей жестокостью. Им-то и доставляли альгвасилы [97] несчастных беглых индейцев, выловленных ими в лесах и горах; затем к виситадору являлся тот испанец, которому эти индейцы достались при репартимьенто (а он ведь должен был быть их благочестивым наставником), и, подобно прокурору, произносил обвинительную речь, утверждая, что данный индеец или индейцы — собака или собаки, которые не хотят ему служить, и что они — подлые лентяи, ежедневно сбегающие с работы, и требовал сурово их наказать. И тогда виситадор отдавал приказ привязать их к столбу и по праву знатнейшего брал в руки твердую как железный прут просмоленную морскую нагайку, которые на галерах называют «ангила», и с чудовищной жестокостью самолично наносил удары по обнаженному, худому, костлявому, изможденному голодом телу индейца до тех пор, пока из многих частей тела не начинала сочиться кровь, сопровождая избиение угрозами, что в случае, если он попытается сбежать еще раз, то будет забит насмерть, и оставлял индейца полумертвым. Мы собственными глазами неоднократно наблюдали подобные бесчеловечные расправы, и бог свидетель, что число преступлений, совершенных по отношению к этим кротким агнцам, было столь велико, что сколько бы о них ни рассказывать, все равно невозможно поведать даже о ничтожной их части. Что касается пятого, чего требовала королева, а именно чтобы работы, которые выполняют индейцы, были умеренными и т. д., то на деле эта работа заключалась в добыче золота, а она невероятно тяжела, и для того чтобы достать золото из недр земли, нужно быть железным человеком, ибо приходится перекапывать горы, тысячу раз поднимать землю вверх и опускать ее вниз, разбивать и дробить скалы, сдвигать тяжелые камни, а для того чтобы промыть землю, приходится таскать ее на спине к реке, и там мойщики все время стоят в воде с согнутой поясницей, и все тело их затекает и ноет, а самая тяжелая из всех работ начинается тогда, когда в рудник проникает вода и ее приходится выливать руками и специальными ковшами вверх, наружу; и наконец, чтобы представить себе и понять, что это за труд — добывать золото и серебро, следует вспомнить, что самое страшное после смертной казни наказание, которому язычники подвергали мучеников-христиан, заключалось в том, что их отправляли добывать металлы…

…Из сказанного видно, что природа уготовила золоту роль губителя занятых его добычей людей, и не удивительно, что они предпочитают умереть, лишь бы не заниматься этим делом, а поэтому все описанные нами бедствия и гибель индейцев, добывавших золото, ни у кого не могут вызвать сомнений; и было бы очень хорошо, если бы господу богу было угодно сделать так, чтобы этого больше не было, ибо, говоря по правде, все это происходило и сейчас происходит повсюду, где испанцы заставляют индейцев добывать золото.

Глава 14

Где излагаются содержавшиеся в письме королевы пятое и три последующих требования, которые не были выполнены главным командором, что привело к гибели индейцев

Сначала индейцы проводили на различных работах и рудниках шесть месяцев, а затем им приказали оставаться там в течение восьми месяцев, и стали называть этот срок «одна демора», после чего все добытое золото доставляли на переплавку, а когда она заканчивалась, отправляли королю причитающуюся ему часть, а остальное доставалось испанцам, которым по репартимьенто принадлежали добывшие это золото индейцы; следует, однако, сказать, что эти испанцы за многие годы не получали от этого золота ни единого кастельяно [98] , так как все оно переходило в руки купцов и других кредиторов; так, в наказание за те мучения и тяготы, которым они подвергали индейцев, заставляя их добывать это злосчастное золото, бог лишал их всего, и ни один из этих испанцев никогда не разбогател. А пока шла переплавка, тем индейцам, у которых были семьи, разрешали отправиться на двое, трое или четверо суток в свои поселения. И можно легко себе представить, какую радость доставляло им посещение своего дома после восьмимесячного отсутствия, когда их жены и дети, если только они не брали их с собой на работы, оставались без всякой помощи и поддержки; и оказавшись вместе, мужья и жены принимались оплакивать свою несчастную судьбу. Какое утешение могли они найти дома, если им приходилось отправляться на поиски какой-нибудь еды и работать на своих участках, которые они находили в запустении, заросшими травой, и если у них не было никаких надежд на спасение, никакого выхода? Из тех, кто работал в 40, 50 и 80 лигах от родного дома, возвращались домой не более 10 из 100, а остальные до самой смерти оставались на рудниках и на других работах. Многие испанцы не испытывали никаких угрызений совести, заставляя индейцев работать в воскресные и праздничные дни, и единственное облегчение для них состояло в том, что в эти дни они не добывали золото, а выполняли другие работы, в которых не было недостатка, как то: строительство домов, починка соломенных крыш, заготовка дров и тысячи других дел, которыми их заставляли заниматься; а еда, которую им давали за столь тяжелый изнурительный труд, состояла из одного маниокового хлеба, хотя всем известно, что хлеб служит хорошим дополнением к мясу и другим продуктам, но без мяса, рыбы и остальных кушаний не может обеспечить человеку необходимого количества питательных веществ. Итак, индейцы питались маниоковым хлебом, а надсмотрщик каждую неделю забивал борова и съедал сам треть или еще больше, а из остальных двух третей ежедневно варили по куску на 30–40 индейцев, так что каждому доставалось по кусочку величиной с орех, и они размазывали его по хлебу или опускали в бульон и этим довольствовались; а когда надсмотрщик ел, я говорю чистую правду, индейцы забирались под стол, как делают собаки и кошки, и когда туда падала кость, хватали и сосали ее, а затем, пососав, толкли между двумя камнями и съедали все с маниоковым хлебом, так что от кости ничего не оставалось, причем этот кусочек свинины и свиные кости доставались только тем индейцам, которые добывали золото на рудниках; что же до тех женщин и мужчин, кто копал землю и занимался другими тяжелыми работами в поместьях, то с тех пор, как они попали к испанцам, они никогда в жизни не видели в глаза мяса и питались только маниоком и другими растениями. А на острове Куба были такие люди (я упоминаю о них сейчас, ибо когда буду говорить специально о Кубе, могу об этом забыть), которые из-за непомерной жадности не хотели давать вообще никакой еды работавшим на них индейцам и отправляли их на два-три дня на поля и в леса, дабы они наелись найденными на деревьях плодами, а затем заставляли их работать два-три следующих дня без всякой пищи, считая, что они должны быть сыты тем, что съели в предыдущие дни; и таким путем один из этих людей создал себе целое поместье, затратив на него лишь 500–600 золотых песо, или кастельяно, и это я слышал из его собственных уст, когда он при мне и других свидетелях выдавал это за свой хитроумный подвиг. Что касается шестого, чего требовала королева, а именно чтобы поденная плата соответствовала затратам труда индейцев и т. д., то главный командор приказал, чтобы им платили за всю их работу и за все услуги, которые они оказывали испанцам, и за все их страдания, описанные выше, и я не знаю, поверят ли мне, но я говорю истинную правду и категорически это утверждаю, так вот, он приказал платить им три бланки [99] а два дня, а на деле они не получали и этого, а на полбланки меньше, так как главный командор ежегодно приказывал выдавать каждому индейцу полпесо золотом, то есть 225 мараведи, и этой суммы могло хватить лишь на покупку какой-нибудь привезенной из Кастилии безделушки, которые индейцы называли «какона», средняя гласная долгая, что означает «награда». За эти 225 мараведи можно было купить гребень и зеркальце и ожерелье из зеленых или голубых бусинок; достоверно также и то, что в течение многих лет испанцы не выплачивали индейцам даже и эту сумму, и вообще они ничего не делали, чтобы облегчить их страдания, голод и бедствия; а их было столько, что сами индейцы перестали обращать на них внимание и их помыслы не шли дальше того, чтобы поесть и насытиться, так как они постоянно изнывали от голода и мечтали уйти из этой постылой жизни. Такова была награда и оплата, которую губернатор велел им выдавать за столь тяжелые труды и нанесенный им ущерб (а заключался он в гибели их тел и душ, не более и не менее): за два дня меньше чем три бланки; в дальнейшем, по прошествии многих лет, королю Фердинанду посоветовали увеличить плату, и он отдал приказ выплачивать индейцам одно песо золотом; но об этом, если того пожелает господь, я расскажу позднее, а было это не что иное, как насмешка. Что касается седьмого, чего требовала королева, а именно чтобы индейцы трудились и жили как свободные люди, каковыми они и являлись, и чтобы испанцы не наносили им никакого ущерба и обид, и чтобы они имели возможность заниматься своими делами, и отдыхать, и лечиться, и так далее, то я полагаю, что из изложенного выше достаточно ясно видно, что у них отняли какую бы то ни было свободу и обратили в самое жестокое, и свирепое, и ужасное рабство и неволю, которую никто не в состоянии себе представить, если только он не видел всего этого собственными глазами; индейцы не имели в своей жизни абсолютно никакой свободы, а ведь даже животные иногда пользуются свободой и вольготно пасутся в поле, тогда как наши испанцы не давали достойным сострадания индейцам возможности ни для этого, ни для чего-либо другого, превратив их в пожизненных рабов в полном смысле этого слова, так что они никогда не могли свободно располагать собой, а должны были ожидать, куда бросят их жестокие и алчные испанцы, и чувствовали себя даже не как подневольные люди, а как животные, которых хозяева держат связанными перед тем, как зарезать. А в тех редких случаях, когда индейцев отпускали на отдых, они заставали своих жен и детей полумертвыми или вовсе мертвыми и, как уже говорилось выше, не находили никакой еды, потому что некому было обрабатывать землю, и были вынуждены отправляться в поле или в леса собирать корни и съедобные травы, и там, на полях, они и умирали. А когда они заболевали, что случалось очень часто из-за тяжелых, длительных и непривычных для них работ, так как по своей натуре то были люди с хрупким здоровьем, то им не верили и безо всякого сострадания называли собаками и притворщиками, прикидывающимися, чтобы увильнуть от работы, и эти оскорбления сопровождались палочными ударами и пинками; когда же испанцы убеждались, что болезнь развивается и этих больных уже невозможно использовать на работе, они разрешали им уйти на свою землю, отстоявшую оттуда в 20, 30, 50 и 80 лигах, а на дорогу давали несколько чесночин и кусок маниокового хлеба. Грустные и изможденные, они уходили, и многие падали у первого же ручейка и умирали там; другие продолжали путь, и в конце концов лишь одиночкам из множества удавалось дойти до своей земли, и я сам не раз натыкался на трупы, лежащие на дорогах, и на людей, испускающих дух под деревьями, и на тех, кто в предсмертной тоске стонал «хочу есть!», и так соблюдался запрет наносить индейцам ущерб и обиды, и таковы были свобода и хорошее обращение, и христианская любовь к ближнему, которые испытали эти люди по приказу губернатора — главного командора. Что же касается восьмого, последнего, пункта в письме королевы доньи Изабеллы, в котором содержалось требование, чтобы индейцы общались с испанцами, дабы те наставляли их в вере и обращали в христианство, и в качестве средства для достижения этой цели указывалось, что касики должны назначить определенное количество людей, которые будут работать на испанцев, то следует сказать, что предложенные королевой меры проводились губернатором так, что не только не содействовали, а, наоборот, мешали обращению индейцев в христианство, оказались вредоносными и губительными для них и в конечном счете привели к истреблению индейцев, а каждому ясно, что на это главному командору не было и не могло быть дано никакого права, так как королева добивалась не истребления, а возвышения этих людей, и он обязан был считаться с ее волей и понимать, что если бы королева была жива и увидела, сколько зла причиняет этот приказ, она бы без сомнения осудила и отменила его. И можно только поражаться, что столь благоразумный дворянин, видя, что из года в год каждую демору, то есть каждые восемь месяцев, когда происходила переплавка золота, от этих работ умирала масса людей, не хотел признать, что порядки, установленные им в отношении индейцев, и его способы управления ими были страшнее смертоносной чумы и приводили к жестокому истреблению этих людей, и никогда даже не пытался отменить эти порядки и загладить свою вину, хотя он не мог не знать, что все его приказы и установления были гнусными и недостойными, а потому никак не могли быть оправданы ни перед Богом, ни перед королями. Не могли быть оправданы перед Богом потому, что эти установления, обрекшие на жестокое рабство, неволю и гибель разумных и свободных людей, глубоко противоречили божественным и естественным законам и были до крайности несправедливыми, а ведь он на опыте убеждался, что именно эти незаконные установления служили причиной гибели индейцев; не могли быть оправданы перед королями потому, что он, превысив свои полномочия, полностью пренебрег полученными указаниями и делал обратное тому, что повелела королева. А из тяжелого положения, в которое попадали сами испанцы из-за гибели индейцев, они пытались выйти следующим образом: видя, что индейское население постоянно сокращается из-за массовой смертности на рудниках и в имениях, и что с каждой деморой и каждым годом испанцы, получившие индейцев по репартимьенто, теряют половину или во всяком случае значительную часть своих индейцев, и что таким образом их число катастрофически уменьшается и скоро их вообще не останется, владельцы индейцев, не желавшие признаться в своих преступлениях, обращались к главному командору с настойчивыми просьбами произвести перепись всех оставшихся на острове индейцев и осуществить новое репартимьенто, в результате которого они получили бы новых рабов вместо умерших и таким образом у них стало бы столько же индейцев, сколько они имели после первого репартимьенто; и уступая их настояниям, главный командор каждые два-три года производил новое репартимьенто, но так как на всех испанцев индейцев не хватало, то их получали только самые знатные и пользующиеся особой благосклонностью губернатора, а многие, к которым он не был так милостив, не получали ничего. А так как вскоре после отправки этого письма королева, как уже было сказано, скончалась, то она ничего не узнала об этом жестоком истреблении индейцев…

<…>

Глава 43

Убедившись, что дело идет к гибели всех индейцев — как добывавших золото на рудниках, так и занятых на фермах и других работах, которые их убивали, — и что число индейцев с каждым днем сокращается за счет умирающих, и не заботясь при этом ни о чем другом, кроме своей наживы, которая могла бы быть еще большей, испанцы сочли, что было бы недурно, дабы их доходы от рудников и других занятий не уменьшались, привезти сюда на смену умершим обитателям этого острова как можно больше рабов из других мест, и с этой целью они надумали, прибегнув к изощренной лжи, ввести в заблуждение короля дона Фердинанда. А хитроумная эта ложь заключалась в том, что они сообщили королю то ли в письмах, то ли через особого посланца, направленного ко двору (и, конечно, не следует думать, что это было сделано без ведома и согласия главного командора), будто острова Лукайос (или Юкайос), расположенные по соседству с этим островом Эспаньола и с островом Куба, полны людей, которые ведут праздный образ жизни, не приносят никакой пользы и вдобавок, оставаясь там, никогда не станут христианами; а посему, пусть его величество дозволит испанским обитателям этого острова снарядить несколько судов и привезти этих индейцев сюда, где они будут обращены в христианскую веру и помогут добывать имеющееся здесь в изобилии золото, так что их доставка сюда принесет всем большую пользу и его величество будет очень доволен. Король же разрешил им так поступать, и тяжелая ответственность за это решение ложится на Совет, члены которого, проявив слепоту, рекомендовали королю дать согласие и подписали соответствующий документ, видимо, полагая, что разумные люди ничем не отличаются от веток, которые можно срезать с дерева, перевезти на другую землю и там посадить, либо от стада овец или каких-нибудь других животных, из которых если даже многие во время путешествия по морю и перемрут, то потеря будет невелика. И можно ли не осудить такое преступление — схватить уроженцев и жителей различных островов и силой увезти их за 100 и 150 лиг по морю на другие, новые для них земли, будь то во имя любого — доброго или злого — дела, какое только можно вообразить, а тем более для того, чтобы они добывали золото на рудниках (где их ожидала неминуемая гибель) королю и другим чужеземцам, которым эти индейцы никогда не причиняли ни малейшего ущерба? Да, вполне возможно, что индейцы не могли оправдать это насилие и опустошение их родных мест тем надуманным и лживым предлогом, которым испанцы обманули короля, а именно что после доставки индейцев на этот остров их будут наставлять и обратят в христианскую веру; ибо если бы это даже и было правдой (а на деле этого не было, так как испанцы не собирались этого делать и не сделали, и даже мысли такой у них никогда не было), то Господь не пожелал бы обращения в христианство столь дорогой ценой, потому что Богу не свойственно поощрять кого бы то ни было, будь он как угодно велик, совершать тягчайшие грехи по отношению к другим людям, как бы незначительны они ни были, и вообще причинять вред своим ближним; и не понимая этого, грешники, особенно здесь, в Индиях, глубоко заблуждались и каждодневно продолжают заблуждаться. А для того чтобы окончательно отбросить этот надуманный предлог и оправдание, следует напомнить, что апостолы никогда не уводили силой неверных с их земель и не тащили их для обращения туда, где находились сами, а после них так никогда и нигде не поступала церковь, ибо такие действия пагубны и мерзки; так что Королевский совет проявил большую слепоту, ибо он не мог не понимать, что разрешает совершить злодеяние — ведь в его состав входили люди образованные.

Так вот, получив позволение короля дона Фердинанда перевезти на этот остров людей, живших на названных выше островах Лукайос, 10 или 12 жителей города Веги, или Консепсьон, и поселения Сантьяго договорились между собой, собрали 10 или 12 тысяч песо золотом, купили на эти деньги два или три судна и наняли 50–70 человек матросов и других, чтобы отправиться на названные острова и увезти оттуда индейцев, которые мирно и спокойно жили, не подозревая, что их родной земле угрожает какая-либо опасность. А обитатели этих островов — лукайцы, как мы уже упоминали в первой книге и подробно писали в другой нашей Истории, именуемой Апологетической, намного превосходили жителей всех этих Индий и, я полагаю, жителей всего света кротостью, простодушием, скромностью, миролюбием и спокойствием, а также и другими природными добродетелями, так что казалось, что они слыхом не слыхали об Адамовом грехе… И вот рассказывают, что когда первые из наших испанцев на двух кораблях прибыли на эти острова Лукайос и туземцы встретили их так, словно они явились с небес, — а так они встречали нас всегда, до тех пор, пока не убеждались, на какие дела мы способны, — так вот, прибыв туда и зная о простодушии и кротости туземцев (а об этом они могли узнать от участников экспедиции Адмирала, который первым открыл эти острова, беседовал с местными жителями и выяснил, что они отличаются природной добротой и мягчайшим характером), испанцы сказали индейцам, что приехали с острова Эспаньола, где пребывают в довольстве души их родителей, родственников и других близких им людей, и что если они желают повидаться со своими предками, то испанцы готовы свезти их на этих судах; а среди всех индейских племен действительно распространено убеждение, что души людей бессмертны и после того, как умирает тело, уносятся в какие-то чудесные райские убежища, где их ожидают одни лишь наслаждения и радости; некоторые, правда, считают, что прежде чем попасть в эти убежища, души подвергаются наказаниям за грехи, совершенные людьми при жизни. Так вот, именно этими увещеваниями и лживыми речами первые прибывшие на острова Лукайос испанцы, о которых уже говорилось выше, обманули этих наивнейших людей, и они, как мужчины, так и женщины, охотно погрузились на суда, поскольку судьба их одежды, домашней утвари и земельных участков мало их тревожила; но прибыв на этот остров и увидев не своих отцов, матерей и других дорогих им людей, а только кирки, мотыги, ломы, железные прутья и другие подобные орудия, а также рудники, где их ждала скорая гибель, они пришли в отчаяние и, поняв, что над ними зло надругались, одни стали травиться маниоковым соком, а другие умирали от голода и изнурительной работы, ибо они были людьми крайне хрупкими и даже не могли себе представить, что подобный труд вообще существует. Со временем испанцы стали прибегать к новым хитростям, а потом и к прямому насилию, чтобы перевезти индейцев на этот остров и чтобы никому не удалось избежать общей участи. И повелось так, что те испанцы, которые вкладывали свою долю в аренду судов и другие расходы, привозили индейцев — мужчин и женщин, детей и стариков — главным образом в Пуэрто Плата и Пуэрто Реаль, расположенные на северном побережье этого острова, неподалеку от самих островов Лукайос и высаживали их гуртом — стариков вперемежку с юношами, здоровых — с больными (потому что во время морского пути многие заболевали, так как их набивали в трюм, где они задыхались от жары и изнывали от жажды, а также от голода) и никто не заботился о том, чтобы жена оказалась вместе с мужем, а сын с отцом, ибо на этих индейцев обращали не больше внимания, чем если бы то были какие-нибудь презренные животные. А затем испанцы по жребию распределяли между собой толпы или, вернее, стада этих несчастных и невинных людей, Sicut pecora occisionis [100] , и когда кому-то попадался пожилой или больной индеец, он кричал: «К чертям этого старика! Для чего он мне нужен? Очень мне интересно его кормить, чтобы затем похоронить! А этого больного вы мне зачем даете? Что, я лечить его буду, что ли?» И случалось так, что во время этих разделов индейцы падали замертво от голода, слабости и болезни, а также от горя, когда на глазах у родителей забирали их детей, а на глазах у мужей уводили их жен. Кто, будучи человеком и имея сердце, может стерпеть такую чудовищную жестокость? И какую короткую память нужно было иметь этим испанцам, чтобы забыть не только о том, что они христиане и даже просто люди, но и о милосердной заповеди «возлюби ближнего своего, как самого себя», если они позволяли себе столь бесчеловечно обращаться с другими людьми? И еще они порешили, что для возмещения расходов по перевозке и для выплаты жалованья тем 50 или 60 матросам, которые совершали на кораблях эти набеги, разрешается продавать или, как они говорили, передавать друг другу любого из привезенных индейцев, причем считали их на штуки, как считают на штуки или на головы скот, по цене не более четырех песо золотом за каждого; и то, что они продавали и передавали друг другу индейцев по столь дешевой цене, считалось добродетелью, тогда как на самом деле, если бы цена была более высокой, то испанцы ценили бы индейцев больше и ради собственных интересов лучше обращались бы с ними, а те дольше бы им служили.

Генрих VIII (правил 1509–1547) — король Англии, сын и наследник короля Генриха VII, второй британский монарх из династии Тюдоров, один из наиболее ярких представителей английского абсолютизма.

[101]

Генрих VIII, милостью Божьей король Англии и Франции, повелитель Ирландии, шлет приветствие всем, для кого эта грамота предназначена.

Эдуард III, король Англии и Наш предшественник, своей жалованной грамотой [102] даровал горожанам Лондона, среди прочего, право, чтобы все судебные расследования, проводимые судьями и другими должностными лицами указанного города, непременно осуществлялись в церкви Св. Мартина ле Гранда в Лондоне, и нигде более, за исключением сессий суда, проводимых в Тауэре Лондона и в тюрьме Ньюгейт.

Зная это, и в силу некоторых причин, особенно принимая во внимание просьбы мэра [103] , должностных лиц Общины и горожан, милостью Нашей и исходя из личных побуждений, таковую грамоту даруем. От Нашего имени и имени ныне живущих наследников Наших вышеозначенному мэру и должностным лицам, а также их преемникам и горожанам жалуем, чтобы следственные действия, осуществляемые судьями или другими должностными лицами Общины, или их преемниками, касающиеся горожан данного города, непременно проводились в Гилдхолле, находящемся в пределах Сити, или любом другом месте в черте Сити, где судьи, на рассмотрение коих будет представлено данное дело, сочтут удобным и разумным, и нигде более, за исключением сессий суда, проводимых в Тауэре Лондона и в тюрьме Ньюгейт.

В подтверждение этого права и подписана оная грамота.

Засвидетельствовано Мною лично в Вестминстере, Шестнадцатого июня на Десятом году Нашего правления.

Генрих VIII, милостью Божьей король Англии и Франции, защитник веры, повелитель Ирландии, всем, кому оная грамота будет направлена, шлет привет.

Мы, Нашей жалованной грамотой от 18 июня в Тринадцатый год Нашего правления, Нашей милостью и по Нашему соизволению, даровали, от Нашего имени и имени Наших ныне живущих наследников, Сэру Уильяму Сидни, рыцарю, Хранителю главных эталонов веса и мер веса в Нашем городе Лондоне, право взвешивать весь товар в авердю-пойз [104] и других мерах веса в означенном городе. Таковую должность, которую занимал покойный Уильям Стаффорд, и каким бы именем она ни называлась, Мы жаловали вышеозначенному Сэру Уильяму Сидни и официально назначили оного Хранителем главных эталонов веса и мер веса для таких товаров, как специи, продовольствие, товары потребления и прочие товары, какие необходимо взвешивать, и какие традиционно продаются и покупаются на вес в вышеупомянутом городе.