Недосказанное
Шрифт:
Мосточек шаткий через речку,
согретый золотым лучом.
Девчушка принагнула плечи,
присела, нет, легла ничком.
Взгляд утонул в воде студеной,
в тенетах плавающих трав.
Мальки застыли отстраненно
от глаз ее. Намок рукав.
Приподнялась – исчезла стайка,
рассыпав блестки тонких стрел.
Где рыбий домик? Угадай-ка!
А глаз уже во тьму глядел.
Песок на дне ребристый, светлый,
а под корягою темно.
Корней живых свисают петли.
Там рыба спит или… бревно?
В тени моста лягушка дремлет.
Распялив лапки, поплыла.
Стрекозы задевают стебли,
от них кружится голова.
Прикосновенье к тайне новой
произошло. Нет сил уйти!
Глаза закрою и – готова
той сказки сладость обрести.
Стихи неловкие из-под пера подростка –
в них шутка зазвенит и озорство.
У дочки расцветающей? Да просто
любви, еще неясной, волшебство.
А чем же дышит на краю, на краешке
пути земного разбежавшийся ходок?
Присел устало он на теплый камешек
и в думах долгих, тяжких изнемог.
Глаза закрыты, но вослед желанью
в глубинах памяти затеплились огни.
«Родные лица! К ним любви признания
вложу в стихи. Прочти и помяни!
Был путь мой по земле не очень ладный:
вот кочка – по воде слепой бреду,
там берег впереди манит туманный,
приковылял, а вышло – на беду.
Кого-то слабого обидел без стеснения,
за кем-то, торопясь, недоглядел…»
Стихи сложились, трудное прозрение
он пережил – таков его удел.
Не только прошлое цепляет за живое –
рой нынешних событий и страстей:
как плотно тень легла для жадного разбоя,
как трудно совестью озолотить детей…
Открыл глаза: земля в красе осенней
сияла в бледных солнечных лучах.
«Порадую тебя я тихой песней,
пока играет свет в моих очах.
Одна ты мир даешь моей душе
даже на самом трудном рубеже».
Родные люди.
Серенькие фотоснимки я держу в руках.
…За столом сидит отец. Это на Брусках.
Не спешит за завтраком. Значит, выходной.
Этот снимок маленький – самый дорогой.
Жизнь с ее насущным хлебом предо мной встает.
Веет от нее покоем, словно нет забот.
Здесь отец – ровесник внуку (его еще нет).
До печали, до разлуки много-много лет.
* * *
Кинопленку памяти разверну в тиши.
Набегут видения – выбирай спеши.
Из прожитой дали свет угасших звезд
Мчится и являет время в полный рост.
/Послевоенные годы/
…Домик бабы Дуни. От печи тепло.
Снегом в блестках лунных окна занесло.
Вся семья расселась за большим столом.
Ждут: отец раскроет снова старый том
И начнет читать нам о тайге глухой,
Об эвенках мудрых и простых душой.
Час тот как награда за скупые дни,
Светлою отрадой полнились они.
Сохранились с той поры как наследство наше
Две большие книги – для меня нет краше –
«Пушкин» и «Некрасов». Желтые страницы
Осветили детям и сердца, и лица.
/Шестидесятые годы/
Расслоилось племя: три семьи теперь.
К деду с бабой внука не пускает дверь.
Все-таки пробрался – никого! Присел
На диван, печально, тихо засопел.
Дедушка явился:
– Миша? Как дела?
– Плохо, очень плохо: мама забрала
Все мои игрушки.
– Шутишь?
– Не шучу,
Я с тобою рядом полежать хочу.
Все подушки убраны, улеглись вдвоем.
– Вот теперь мне хорошо! Сказочку начнем?
Я тружусь в далекой сельской школе.
Транспорт – никуда! Так поневоле
За полночь порой спешишь домой
(Педсовет, театр иль путь иной).
Кто стоит в низине у шоссе
Под зонтом весь в дождевой росе
С тростью алюмин(и)евой в руках?
Ни души кругом, тревожит страх
Вряд ли за себя, скорей за дочь.
Выпускай ее, колдунья-ночь!
Ждать и догонять – нет хуже ремесла.
И забот отцовских много, нет числа.
* * *
В веке горьком-горьком довелось родиться.
Ухватил не журавля – невеличку-птицу.
Скудно, трудно выживали мама и отец.
Беды не охолодили добрых их сердец.
Жизни радости простые мимо не прошли.
Все сумели, все сложили, все нашли.
* * *
С днем рождения, отец! Сто десять лет!
Буду помнить, пока буду видеть свет.
В тумане времени далеком
ловлю картинки пестрых дней.
В крестьянском доме вышли сроки
родиться матери моей.
Сестер, братьёв немала куча.
Раздор подросших мужиков
с отцом. Глухая бедность мучит.
Но светел день, хоть мир суров…
На удивленье, баба Дуня